Гоголь Николай Васильевич

Портрет Гоголя Н.В.

Гоголь Николай Васильевич - русский писатель, один из классиков русской литературы.

Годы жизни: 1809 - 1852.

Памятные даты:

1 Апреля (20 марта по ст. стилю) - День рождения. Гоголь родился в 1809 году в селе Сорочинцы, Полтавская губерния (Украина).

4 марта (21 февраля по ст. стилю) - День памяти (смерти). Умер Гоголь в 1852 году, в Москве. Похоронен на кладбище Данилова монастыря в Москве. 31 мая 1931 года могилу Гоголя вскрыли и его останки перенесли на Новодевичье кладбище Москвы.

Родился писатель 1 апреля (20 марта по ст. стилю) 1809 года в местечке Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии в семье небогатого помещика. Детские годы прошли в имении родителей Васильевке, рядом с селом Диканька.

Два года учился в Полтавском уездном училище, а затем поступил в Нежинскую гимназию высших наук, где учится играть на скрипке, живописи, участвует в спектаклях. Думая о своем будущем, останавливается на юстиции. Гоголь в Авторская исповедь (1847) пишет - "Но надобно сказать, что я получил в школе воспитанье довольно плохое, а потому и не мудрено, что мысль об ученьи пришла ко мне в зрелом возрасте. Я начал с таких первоначальных книг, что стыдился даже показывать и скрывал все свои занятия. Я наблюдал над собой, как учитель над учеником, не в книжном ученьи, но и в простом нравественном, глядя на себя самого, как на школьника."

После окончания Нежинской гимназии в июне 1828 в декабре отправляется в Петербург, где в ноябре 1829 получает место мелкого чиновника. Сближается с  Дельвигом, Жуковским, Пушкиным. Пушкин ввел его в свой круг (Крылов, Вяземский, Одоевский, художник Брюллов).

Интересно, что сюжеты для "Ревизора" и "Мертвых душ" предложил Гоголю именно Пушкин А.С. Гоголь сам пишет об этом в Авторская исповедь (1847) - "Но Пушкин заставил меня взглянуть на дело сурьезно. Он уже давно склонял меня приняться за большое сочинение и наконец, один раз, после того, как я ему прочел одно небольшое изображение небольшой сцены, но которое, однако ж, поразило его больше всего мной прежде читанного, он мне сказал: «Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью, не приняться за большое сочинение! Это, просто, грех!» Вслед за этим начал он представлять мне слабое мое сложение, мои недуги, которые могут прекратить мою жизнь рано; привел мне в пример Сервантеса, который, хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но если бы не принялся за 440 Донкишота, никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между писателями, и, в заключенье всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то в роде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет Мертвых душ. (Мысль Ревизора принадлежит также ему). На этот раз и я сам уже задумался сурьезно, — тем более, что стали приближаться такие года, когда сам собой приходит запрос всякому поступку: зачем и для чего его делаешь?". И далее там же - "Пушкин находил, что сюжет Мертвых душ хорош для меня тем, что дает полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество самых разнообразных характеров. ".

С 1831 года регулярно печатается. С 1838 по 1842 годы Гоголь жил и Писал в Риме. Именно здесь, он написал "Мертвые души". На доме, где он жил (via Sistina, 125) установлена мемориальная табличка на русском и итальянском языках.

11 февраля 1852 года, писатель сжег рукопись второго тома "Мертвых душ". Вот что он сам пишет по этому поводу в Четыре письма к разным лицам по поводу «Мертвых душ» (письмо 4) - "Затем сожжен второй том «Мертвых душ», что так было нужно. «Не оживет, аще не умрет», — говорит апостол. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряжениями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. Но все было сожжено, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее. Благодарю Бога, что дал мне силу это сделать. Как только пламя унесло последние листы моей книги, ее содержанье вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра, и я вдруг увидел, в каком еще беспорядке было то, что я считал уже порядочным и стройным. Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу."

21 февраля 1852 года утром Гоголь умер в своей квартире на Никитском бульваре.

Гоголь был похоронен в Донском монастыре, но после революции его останки были перенесены на Новодевичье кладбище.

Основные произведения - "Вечера на хуторе близ Диканьки" (1831 - 32), повести "Сорочинская ярмарка", "Майская ночь" "Старосветские помещики", "Тарас Бульба", "Вий", "Невский проспект", "Нос" "Арабески", "Шинель", "Ревизор" "Мертвые души".

В Москве находится Дом-музей Гоголя. В честь писателя назван Гоголевский бульвар.

Гоголь пишет о себе в Четыре письма к разным лицам по поводу «Мертвых душ» (письмо 3, 1843 год) - "Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей.".

Гоголь постоянно воспитывал в себе лучшие качества, боролся со своими недостатками. Для борьбы с недостатками он избрал интересный прием - он наделял своих литературных героев своими недостатками, в преувеличенном размере. Это позволяло ему взглянуть на себя со стороны. Этим приемом он  как бы на своих героев переносил недостатки, освобождаясь от них. В Четыре письма к разным лицам по поводу «Мертвых душ» (письмо 3, 1843 год) Гоголь пишет - "Во мне не было какого-нибудь одного слишком сильного порока, который бы высунулся видней всех моих прочих пороков, все равно как не было также никакой картинной добродетели, которая могла бы придать мне какую-нибудь картинную наружность; но зато, вместо того, во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке. Бог дал мне многостороннюю природу. Он поселил мне также в душу, уже от рожденья моего, несколько хороших свойств; но лучшее из них, за которое не умею, как возблагодарить Его, было желанье быть лучшим. Я не любил никогда моих дурных качеств, и если бы небесная любовь Божья не распорядила так, чтобы они открывались передо мною постепенно и понемногу, наместо того чтобы открыться вдруг и разом перед моими глазами, в то время как я не имел еще никакого понятия о всей неизмеримости Его бесконечного милосердия, — я бы повесился. По мере того как они стали открываться, чудным высшим внушеньем усиливалось во мне желанье избавляться от них; необыкновенным душевным событием я был наведен на то, чтобы передавать их моим героям. Какого рода было это событие, знать тебе не следует: если бы я видел в этом пользу для кого-нибудь, я бы это уже объявил. С этих пор я стал наделять своих героев сверх их собственных гадостей моей собственной дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом званье и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобой, насмешкой и всем чем ни попало. Если бы кто увидал те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся. ".

В Авторская исповедь (1847) он пишет - "Мне нужно было иметь зеркало, в которое бы я мог глядеться и видеть получше себя, а без этой книги вряд ли бы я имел это зеркало. Итак, замышленная от искреннего желания принести пользу другим книга моя принесла прежде всего пользу мне самому. ".

Иногда удивляются тому, что большая часть произведений Гоголя о России была написана за границей. Сам писатель объясняет это в Авторская исповедь (1847) - "Почти у всех писателей, которые не лишены творчества, есть способность, которую я не назову воображеньем, способность представлять предметы отсутствующие так живо, как бы они были пред нашими глазами. Способность эта действует в нас только тогда, когда мы отдалимся от предметов, которые описываем. Вот почему поэты большею частию избирали эпоху, от нас отдалившуюся, и погружались в прошедшее. Прошедшее, отрывая нас от всего, что ни есть вокруг нас, приводит душу в то тихое, спокойное настроение, которое необходимо для труда, У меня не было влеченья к прошедшему. Предмет мой была современность и жизнь в ее нынешнем быту, может быть, оттого, что ум мой был всегда наклонен к существенности и к пользе, более осязательной. Чем далее, тем более усиливалось во мне желанье быть писателем современным. Но я видел в то же время, что, изображая современность, нельзя находиться в том высоко настроенном и спокойном состоянии, какое необходимо для произведения большого и стройного труда. Настоящее слишком живо, слишком шевелит, слишком раздражает; перо писателя нечувствительно и незаметно переходит в сатиру, притом, находясь сам в ряду других и более или менее действуя с ними, видишь перед собою только тех человек, которые стоят близко от тебя; всей толпы и массы не видишь, оглянуть всего не можешь. Я стал думать о том, как бы выбраться из ряду других и стать на такое место, откуда бы я мог увидать всю массу, а не людей только, возле меня стоящих, — как бы, отдалившись от настоящего, обратить его некоторым образом для себя в прошедшее. Мое расстроившееся здоровье и вместе с ним маленькие неприятности, которые я бы теперь перенес легко, но которых тогда не умел еще переносить, заставили меня подняться в чужие края. Я никогда не имел влеченья и страсти: к чужим краям. Я не имел также того безотчетного любопытства, которым бывает снедаем юноша, жадный впечатлений. Но, странное дело, даже в детстве, даже во время школьного ученья, даже в то время, когда я помышлял только об одной службе, а не о писательстве, мне всегда казалось, что в жизни моей мне предстоит какое-то большое самопожертвованье и что, именно для службы моей отчизне, я должен буду воспитаться где-то вдали от нее. Я не знал, ни как это будет, ни почему это нужно; я даже не задумывался об этом, но видел самого себя так живо в какой-то чужой земле тоскующим по своей отчизне, картина эта так часто меня преследовала, что я чувствовал от нее грусть. Может быть, это было, просто, то непонятное поэтическое влечение, которое тревожило иногда и Пушкина, ехать в чужие: края, единственно затем, чтобы, по выраженью его,

Под небом Африки моей
Вздыхать о сумрачной России.

Как бы то ни было, но это противувольное мне самому влеченье было так сильно, что не прошло пяти месяцев по прибытьи моем в Петербург, как я сел уже на корабль, не будучи в силах противиться чувству, мне самому непонятному. Проект и цель моего путешествия были очень неясны. Я знал только то, что еду вовсе не затем, чтобы наслаждаться чужими краями, но скорей, чтобы натерпеться, точно как бы предчувствовал, что узнаю цену России только вне России и добуду любовь к ней вдали от нее."

И далее, на эту же тему - "Два раза я возвращался потом в Россию, один раз даже с тем, чтобы в ней остаться навсегда. Я думал, что теперь особенно, получивши такую страсть узнавать всё, я в силах буду узнать многое. Но, странное дело, среди России я почти не увидал России. Все люди, с которыми я встречался, большею частию любили поговорить о том, что делается в Европе, а не в России. Я узнавал только то, что делается в аглицком клубе, да кое-что из того, что я и сам уже знал. Известно, что всякой из нас окружен своим кругом близких знакомых, из-за которого трудно ему увидать людей посторонних. Во-первых, уже потому, что с близкими обязан быть чаще, а во-вторых, потому, что круг друзей так уже сам по себе приятен, что нужно иметь слишком много самоотверженья, чтобы из него вырваться. Все, с которыми мне случилось познакомиться, наделяли меня уже готовыми выводами, заключениями, а не просто фактами, которых я искал. Я заметил вообще некоторую перемену в мыслях и умах. Всяк глядел на вещи взглядом более философическим, чем когда-либо прежде, во всякой вещи хотел увидать ее глубокий смысл и сильнейшее значение, — движенье, вообще показывающее большой шаг общества вперед. Но с другой стороны, от этого произошла торопливость делать выводы и заключенья из двух, трех фактов о всем целом и беспрестанная позабывчивость того, что не все вещи и не все стороны соображены и взвешены. Я заметил, что почти у всякого образовывалась в голове своя собственная Россия, и оттого бесконечные споры. Мне нужно было не того, мне нужно было просто таких бесед, как бывали в старину, как всяк рассказывал только то, что видел, слышал на веку, и разговор казался собраньем анекдотов, а не рассужденьем. Это мне нужно было уже и потому, что я и сам начинал невольно заражаться этой торопливостью заключать и выводить, всеобщим поветрием нынешнего времени.
Провинции наши меня еще более изумили. Там даже имя Россия не раздается на устах. Раздавалось, как мне показалось, на устах только то, что было прочитано в новейших романах, переведенных с французского. Словом — во всё пребыванье мое в России Россия у меня в голове рассеивалась и разлеталась. Я не мог никак ее собрать в одно целое; дух мой упадал, и самое желанье знать ее ослабевало. Но как только я выезжал из нее, она совокуплялась вновь в моих мыслях целой, желанье знать ее пробуждалось во мне вновь, и охота знакомиться со всяким свежим человеком, недавно выехавшим из России, становилась вновь сильна. Во мне рождалось даже уменье выспрашивать, и часто в один час разговора я узнавал то, чего не мог, живя в России, узнать в продолжение недели. Всякий знает, что за границей знакомства делаются гораздо легче, что на водах в Германии и на зимовьях в Италии сходятся люди, которые, может быть, не столкнулись бы никогда внутри земли своей и оставались бы век незнакомыми. Вот что заставило меня предпочесть пребыванье вне России, даже и в отношении к тому, чтобы побольше слышать о России."

Гоголевские адреса

Париж (Paris)

Гоголь проживал в Париже по адресу - 12 Place de la Bourse, о чем он писал в письме В. А. ЖУКОВСКОМУ. 12 ноября н. ст. 1836. Париж.

Рим

Гоголь проживал в Риме на via Sistina, 125 - здесь установлена табличка об этом на русском и итальянском языках.

via di Isidoro, casa Giovanni Massuci, 17 (vicino alla piazza Barbierini) - Письмо Н. Я. ПРОКОПОВИЧУ. Марта 30 1837. Рим.

Изображения

Портрет Гоголя Н.В. Мемориальная табличка Гоголя в Риме, на ул. Sistina, 125

Дом где жил Гоголь в Риме, на ул. Sistina, 125 Гоголь читает свои произведения литераторам - картина

Портрет Гоголя Н.В. Рим. Мемориальная табличка Гоголя, на ул. Sistina, 125 Рим. Дом где жил Гоголь, на ул. Sistina, 125 Гоголь читает свои произведения литераторам - картина
Номер на 100-летие со дня рождения Гоголя

     
Номер на 100-летие со дня рождения Гоголя      

Дополнительно

Цитаты Гоголя Н.В.

Произведения Гоголя Н.В.

Дом-музей Гоголя

Гоголевский бульвар

Цитаты  |   Крылатые фразы  |   Фразы Великих  |   Цитаты из произведений  |   Фразы по темам  |   Слова

Обсуждение

@Энциклопедия Dslov.ru
Яндекс.Метрика