Поповские глаза (Крылатые слова, Максимов С.В.)

В книге "Крылатые слова" (1899 г.) писатель и исследователь русского языка (1831—1901) поясняет значение и рассказывает историю появления в русском языке наиболее популярных крылатых фраз и выражений.


Вспоминаются на реке Мезени почернелые от времени церкви; вспоминается и этот бедный примезенский, пинежский и кеврольский народ, которому и свою избу вычинять очень трудно и некогда: все в отлучках за промыслами и за ячменным хлебцем вдали, где-нибудь на море.

   При такой-то церкви жил и тот поп, о котором сохраняется в тамошнем народе живая память. Жил он, конечно, на погосте: на высокой и красивой горке, -- далеко кругом видно. "Звону много, а хлеба на погосте ни горсти".

   На погостах, как известно, крестьяне не селятся иначе, как на вечные времена до второго Христова пришествия. Их кладут около церкви в гробах, а живут в трех-четырех избах только церковники: поп-батюшка с многочисленным семейством и работницей, да кое-где дьякон, да два дьячка, если не считать на иной случай старого и безголосого, доживаюшаго свой век "на пономарской ваканции".

   На таком-то погосте проживал и тот священник, с которым случились дивные происшествия.

   Жил он тут очень долго -- и сильно маялся. Окольным мужикам было не лучше, да те, по крайней мере, зверя били, а священникам, приносящим безкровную жертву, как известно, ходить на охоту, т.е. проливать кровь, строго воспрещено издревле. Если крестьян очень потеснит нужда и обложит со всех сторон бедами, они выселятся на другое место и семьи уведут. Стало в храме добрыми молельщиками и доброхотными дателями меньще. В тех местах, сверх того, охотлив народ уходить в раскол беспоповщины: свадьбы венчают кругом пня, хоронят мертвых плаксивые бабы; при встрече со священником наровят изругать и плюнуть на след. Не стало попу житья и терпенья, хоть сам колокольне молись, а про одного себя пел он обедни что-то чуть ли не десять лет кряду. На этот раз, по необычному на Руси случаю, этот поп был очень счастлив: вдов и бездетен.

   Решился он на крайнее дело: со слезами отслужил обедню в последний раз в церкви, поплакал еще на могилках, да по пословице "живя на погосте, всех не оплачешь". Помолился он на все четыре стороны ветров, запер церковь замком, и ключ в реку бросил. Сам пошел куда глаза глядят: искать в людях счастья и такого места, где бы можно было поплотнее усесться.

   -- Идет он путем-дорогою (рассказывал мне, по приемам архангельского говора, нараспев, старик с Мезени). Шел он дремучей тайболой, низко ли -- высоко ли, близко ли, -- далеко ли, "челком" (целиком), -- ижно ересадился, "изустал". На встречу ему пала новая (иная) дорога. А по ней идет старец седатой и с лысиной во всю голову "шибко залетной" (очень старый). Почеломкалися: -- кто да откуда, и куда путь держишь? -- Да так, мол, и так (обсказывает поп-от). -- "Да и я, батюшко, тоже хожу да ищу по-миру счастья (старец-от): хорошо нам теперь, что встретились. Худо "порато", что ты черкву свою покинул и замкнул: ты в гости, а черти на погосте. И какой же приход без попа живет? Не урекать мне тебя, когда в дороге встрелись, а быть, знать, тому, как ведется у всех: пойдем вместе. Я тоже бедный. Станем делить, что есть вместе, чего нет -- пополам.

   "Согласился. Шли -- прошли, до большущего села дошли: в "облюделое" место попали. Постучались они под окном в перву избу: пустили их ночевать и накормили вдосталь-таки, не "уедно да улёжно". Да и обсказывают им про такое-то ли страшенное матерущее дело. У самого богатеющего мужика один сын есть, как перст один: вселился в того богателева сына бес лукавый. Днем бьет его до кровавой пены, ночью в нем на нехороший промысел ходит: малых деток загрызает, да стал и за девок приниматься. Заскучали мужики, а пособить нечем. Сам отец большие деньги сулит, кто беса выгонит; бери сколь на себе унесть сможешь. А поп-от тут и замутился умом, и товарищу приучился.

   -- Хороши бы теперь деньгою на голодные зубы. Эка втора, и лихо мне! -- способить (лечить) не умею. А старец-от на ответ: "Однако, попробуем -- я умею. Ты ступай затым за мной, -- быть-то бы я тебя затым в помощники взял.

   "Пришли они к багателью и обсказались. Вывели к ним парня, что моржа лютого: глазища кровью налиты и словно медведь наровит, как бы зубами схапать, да когтями драть. Старичок взял свой меч и рассек его пополам: одну половинку в реке помыл, другую половинку в реке помыл: перекрестил обе -- сложил вместех: стал жив человек. И пал затем ему сын в ноги, благодарит Миколу многомилостивого.

   "Вот тут я тебе на Миколу рассказываю (заметил старик): да, надо быть, он самый и был, затым, что у него в руках ни откуда меч взялся, как его и на иконах пишут. А черковь-то свою он завсегда при себе имеет. Носит он ее на другой руке: за то, знать, он попа-то и попрекнул при встрече.

   "Дошло у них дело до рассчета. Богатый мужик в своем слове тверд, что камень: привел их в кладуху, кладену из кирпича, да столь большую, что и сказать неможно. Справа стоят сусеки с золотом, слева стоят сусеки с серебром: по медным деньгам лаптями ходят, денег -- дивно. "Берите, сколько на себе унесете!" И почал поп хватать горстями золото: полну пазуху навалил, полны карманы наклал (знаешь, какие они шьют глубокие), в сапоги насовал, в шапку: "жадает". Начал уж за щеки золотые деньги закладывать, да еще товарища в бок толкает: "что же ты не берешь?" -- и приругнул даже, -- "победнился". -- А мне-ка (говорит старец) -- ничего не надо. "Да хоть чего-нибудь схвати! (поп-от). Сказано: поповы глаза завидущие, руки загребущие. Взял старец с полу три копиецки и разложил по карманам, третью за пазуху пехнул. И из села пошли. Поп "одва" ноги волочит, -- столь тяжело ему! Прошли лесом, а он и "пристал": отдохнуть припросился, "сясти" по-хотел. Из себя "телесной" такой мужик был!

   "Пеняет ему старец, святой угодничек:

   "-- Вот ты денег-то нахватал, а хлеба на дорогу не выпросил. Денег при себе много, купить не у чего, а на животе сскёт": Я, вот, запаслив: у меня три просвирки осталось. Одну дам тебе, другую сам съем. Отдохнем, да поспим маленько, проспимся: я третью просвирку пополам разломлю". Съел поп свою просвирку, да словно бы ему еще хуже стало. Скажу уж, согрешу с попом вместе: поповою брюхо из семи овчин шито. Старец положил кулачок под головку и заснул батюшко, а поп-от из кармана у него просвирку-ту схитил и съел, и спит, словно правой. Пробудился старец: нету просвирки. "Ты, поп, съел?" -- Нету, говорит. сможет, зверь лесной приходил?" -- Мало ли его по лесу-то шатается. "А может, и птица стащила?" -- Да ивон коршун-то над головами вьется, -- знать разохотился: глядит он, нет ли у тебя еще запасной, а я не ел. "Делать нечего -- дальше пойдем!"

   "-- Похряли и опеть. Супротив пала им наустрету река большая да широкая, что наша Печорушка: воды-те благо. А на ней -- ни карбасика, ни лодочки, хоть бы на смех колода какая, плот сказать. Поп затосковал, "беднится", а старец догадался: "иди за мной, ничего, что нет на реке мосту". И пошли по водам, как по стеклышку. На середке-то старец остановился, да на самом-то глубоком месте помянул и спросил о просвирке. -- "Нету, говорит поп: не ел". И стал тонуть. "Признавайся до зла: вишь, как худо бывает". -- Нету, сказывает: не видал просвирки. Охлябился поп, что "урасливой" (упрямой) конь. И по шею в воду ушел. И в третий раз уж из-под воды выстал, высунул голову: и булькает, и волоса отряхивает, и захлебывается, а все свое твердит: "не ел я твоей маленькой просвирки: много ли в ней сыти-то? Обозлит только!"

   - "На нет и суда нет: пойдем, значит, дальше. Вышли на берег - отдыхать надо. - Ты бы, батько, посчитал, сколько ухватил с собой денег-то. -- "А теперь и впрямь самое время". Хватил поп в карман, -- и вытащил уголья. Сунулся в другой -- те же самые черные-расчерные уголья, и за пазухой они же, а в сапогах уж он надавил одну черную пыль. Так он и заревел, задиковал. А старец почал его унимать, да разговаривать. -- "Ужоткова, бает, и я свои денежки смекну". Взял рукой в карман, где лежала копиецка, -- вытащил пригоршню золота; где другие две копиецки лежали, там то же самое золото. У товарища и слезы высохли. Стал старец сгребать золото в три кучки, -- у товарища и глаза запрыгали. -- "Вот я опеть стану делиться: эту кучку тебе". И сгребает ее: которая монета отваливается, ту опять в ту же кучку кладет и поправляет. А сам задумался глубоко такте, словно бы скрозь землю ушел. Вторую кучку стал складывать: "это, говорит, мне". Третью начал сгребать: а у него, надо быть, и глаза не видят, и пальцы не слушаются, и кладет-то их, словно бы отдыхаючи, а глаза у него слезинками застилает. Рассыпается кучка врозь и никак он эту последнюю-то наладить не сможет. Долго он ее складал. А поп-от таращил-таращил глазищи-то, да как спросит:

   "-- А эта-та, третья кучка, кому?

   "-- А тому, кто просвирку съел.

   "-- Да ведь я просвирку-то съел.

   "-- Скажи на милость (нравоучительно толковал мой рассказчик): тонул -- не признался; увидал деньги: -- я, говорит, просвирку-то съел. Ох, грехи наши, все мы таковы! Не выносить нам платна без пятна, лица -- без сорому".

Дополнительно

Максимов Сергей Васильевич

"Крылатые слова", 1899 г.