Глава XIV. Нымза-предатель и Нымза-друг (Часть I. В глуши Сибири), «Сибирочка» (Чарская Л. А.)

Повесть «Сибирочка»[ i ] (1910 г.) актрисы и детской писательницы (1875 – 1937).

Глава XIV. Нымза-предатель и Нымза-друг

— Ага, попались! Вот они где, голубчики! — прогремел страшным голосом лесной бродяга. Его глаза, налитые кровью, его всклокоченные рыжие волосы и бледное, перекошенное от злобы лицо — все это было ужасно.

Сибирочка схватила дрожащими пальцами руку Андрюши и так и замерла на месте, впившись глазами, полными ужаса, в страшное лицо своего врага. Лун при виде непрошеного гостя ощетинился еще больше, выгнул спину и прилег к земле, глухо рыча, поглядывая на пришельца и готовясь прыгнуть на него по первому приказанию своего хозяина. Но Нымза цыкнул на Луна и пошел навстречу Зубу.

— Твоя что надо? — спросил он, не без любопытства оглядывая его.

— Вот их мне надо, ребят этих, на расправу мне они нужны! — грозно потрясая кулаками, грубо крикнул Зуб.

— Она моя гость, и она тоже, — не без достоинства произнес остяк, попеременно тыча пальцами то на Андрюшу, то на Сибирочку, — и твоя гость тоже будет; садись на кошма и ешь! — неожиданно заключил он добродушно, похлопав по плечу бродягу, и, отделив с прута при помощи ножа еще кусок мяса, передал его Зубу. Тот с жадностью схватил кусок и принялся есть, забыв все в мире. Несколько минут в чуме раздавалось только громкое чавканье усиленно жующих челюстей. Зуб, казалось, был очень голоден и забыл на время и свою вражду к детям, и задуманную им месть.

Но это лишь так казалось. Едва им был проглочен последний кусок, как он, с бешено засверкавшими глазами, заорал во весь голос:

— Эй, ты, остяцкая образина! Не думаешь ли ты, что куском мяса тебе удастся задобрить меня и я оставлю этих ребят в покое? Нет, брат, шалишь! Я расправлюсь с ними по-свойски... Дай мне их увести отсюда, а не то... — Тут он быстро сунул руку за голенище сапога и, вытащив оттуда огромный кривой нож, уже знакомый детям, с угрозой поднял его.

Нымза очень хладнокровно взглянул на страшное оружие, потом на детей и спросил Зуба, чуть усмехнувшись своими раскосыми глазами:

— Не пугай, брат русский, Нымзу... Моя не боится... На лесного хозяина пошел, не боится, твоя нож тоже не боится. Лучше толком говори: за что ножом грозишь детям?..

— Они сделали так, что моего отца и брата забрали, чуть не убили их, в тюрьму посадили... И меня бы посадили в тюрьму, да я вырвался и убежал. Мы их с отцом и братом, бездомных сирот, приютили, хлебом их кормили, за своих родных держали, а они, злодеи, на нас же напали, честных людей... Убить их мало, вот что! — глухо, хрипло и злобно вырвалось из уст бродяги.

— Ты лжешь, Зуб! Ты лжешь! — крикнул вне себя Андрюша и, весь дрожа от негодования, выскочил вперед. Его глаза горели, щеки пылали. Он весь трепетал от гнева, злобы и негодования. — Ты лжешь, — крикнул он еще раз, — не мы злодеи, а ты и твой отец с братом хотели погубить человека, а мы...

Андрюша не договорил. Как лютый тигр. Зуб бросился на него, пригнул его к земле и навалился на него всем телом. Казалось, еще минута — и от несчастного мальчика не останется и следа.

Сибирочка с плачем кинулась к бродяге и, рыдая, молила его пощадить ее маленького друга.

Зуб был вне себя от бешенства и злобы. Он не смел на глазах Нымзы покончить с мальчиком и в то же время не мог снести смелой выходки ребенка.

— Стой, приятель, стой! Моя говорить хочет, — неожиданно ударяя его по плечу, произнес остяк, — твоя мальчонка наказать хочет, так пусть твоя накажет, я помогу твоя... Моя с твоя мальчонка свяжет и на санки положит... И девушка тоже... Лун в санки впряжет... Твоя с ними сядет и на русская город повезет. Там русская начальник судить будет и наказан будет, кто виноват... Ладно моя говорит? — спросил он в заключение.

— Ладно говорит! — усмехнулся Зуб и, мгновенно поднявшись с пола, освободил Андрюшку.

Тот встал с угрюмо потупленными глазами. Он понял, что взрослому, сильному бродяге легко справиться с ним, с мальчиком, едва достигшим четырнадцати лет. А тут еще Нымза предлагает помощь его врагу... Предатель Нымза!

А Нымза уже нес веревки и крепко скрутил ими руки и ноги Андрюши.

— Твоя не сердись, приятель, — добродушно лепетал остяк, — твоя связать надо, не то убежишь твоя... И она связать тоже... — указал он на Сибирочку. — И в санки положить обоих надо... И Лун запречь... Она, — ткнул он пальцем в Зуба, — на русский город твоя повезет... Там тебя русский начальник судить будет.

Схватив связанного по рукам и ногам Андрюшу поперек тела, Нымза вынес его из чума и положил в санки, поставленные под навесом, сделанным из хвороста и ветвей.

Бессильный и взбешенный, несчастный Андрюша лежал на санях, не будучи в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой.

"Все кончено, — холодея от ужаса, подумал мальчик, — злодею Зубу удалось уверить остяка, что мы сделали какое-то зло, что мы виновны и нас надо судить. И Нымза предал нас бродяге. Конечно, Зуб не повезет нас в селенье, а завезет в тайгу и там безжалостно зарежет своим огромным ножом. А Нымза и не подозревает этого; он ведь не знает, кто такой Зуб. Что же делать теперь?"

Эти мысли вихрем проносились в голове мальчика и рвали ему сердце.

Нымза между тем, лепеча что-то по-остяцки, торопливо вернулся в чум. Вскоре Андрюша увидел его вышедшим оттуда с Сибирочкой на руках. Девочка была связана тоже по рукам и ногам. На ее бледном личике был написан смертельный ужас.

— Нымза... послушай, Нымза... Он налгал тебе... он виноват, а не мы... Он беглый преступник и злодей... Освободи нас... во имя Бога, Нымза! — прошептал Андрюша, вкладывая в свой голос самую горячую мольбу.

Но Нымза не слушал его. Он молча положил девочку подле на санки, потом свистнул Луна, который и появился из чума в тот же миг. Так же молча остяк стал впрягать в сани свою большую собаку, вовсе не глядя на детей. Казалось, точно ему было стыдно встречаться глазами со взорами своих жертв. Он торопливо покончил работу и поспешил обратно в чум.

Вскоре оттуда послышался его голос, говоривший Зубу:

— Твоя может отдыхать... Твоя спи спокойно... Ребята не ушел... Веревки крепкий... А отдохнет твоя... ехать может... Лун дорога знает... Лун умен... больно умен собака...

— Ладно, усну, притомился я! — послышался в ответ грубый голос Зуба, и за ним последовал сладкий зевок.

Должно быть, вкусный обед и теплота чума разморили бродягу, и его теперь клонило ко сну. Вскоре голоса в чуме затихли, и оттуда послышался один только храп. Воспользовавшись этим, Андрюша тихо проговорил бодрым голосом на ухо своей маленькой подруге:

— Не бойся ничего. Он не посмеет сделать нам зла! — и в то же время с горечью подумал про себя: "Вряд ли он завезет нас далеко... Вернее, он убьет нас тут же, поблизости чума. Как он обманул доверчивого Нымзу! Ну что ж! Когда-нибудь надо умирать... Жаль только Шуру. Она еще так мала и не видела жизни... Бедное дитя!"

Он с усилием повернул голову в сторону девочки, желая еще раз ободрить ее, и увидел, что она лежит без движения. Сибирочка, очевидно, либо, не подозревая всей страшной опасности, уснула, несмотря на неудобное положение в санях, либо, напротив, от пережитых волнений лишилась чувств.

Короткий зимний день клонился к закату. Было не позднее трех-четырех часов, а уже сумерки сгущались в тайге. Поднимался резкий ветер. Деревья зашумели кругом. Запряженный в сани Лун дремал стоя. Андрюша тоже закрыл глаза, стараясь забыться.

Вдруг чье-то легкое прикосновение к его плечу разом вернуло мальчика к действительности.

Перед ним в сумерках сгущавшегося раннего вечера стоял Нымза.

В его руках блестело что-то. Андрюша вгляделся попристальнее в этот блестящий предмет и увидел, что это был нож, тот самый нож, при помощи которого остяк несколько часов тому назад на глазах Анд рюши так ловко сдирал шкуру с медведя.

Страшная мысль промелькнула в голове Андрюши: "А вдруг Нымза пришел убить их, чтобы сделать приятное Зубу?"

Холодный пот проступил на лбу мальчика, сердце перестало биться.

Остяк наклонился над лежащим и поднял руку.

Андрюша невольно закрыл глаза, шепча молитву. Что-то холодное коснулось его руки... И когда он снова поднял веки, веревки, связавшие его ноги и руки, а также и Сибирочки, были уже в руках Нымзы.

Последний наклонился к самому уху мальчика и, широко улыбаясь своим плоским, широким, как луна, лицом, заговорил быстро-быстро:

— Нымза — твоя приятель... Нымза — твоя друг... Нымза знает, что там (он указал рукою по направлению чума) спит злодей... Злодей хотела убить твоя и девушка, но моя спасла. Моя решил: надо связать и положить ваша в санки, надо, чтобы злодей видал, как ему помогают, и уснул спокойно... А теперь вот что: бери вожжи... Твоя поедет. Лун повезет. Лун дорогу знает на русский поселок. Там машина ходит. Машина на Тобольск пойдет... С Тобольска на русский землю дальше можно поехать... Ну, твоя прощай... Девушка, прощай тоже... Счастлива дорога... На поселке Лун пошли обратно... Он уж сам дорогу знает. А моя злодею скажет: "Убежали оба и Лун украли". Вот хорошо! Прощай!

И, охваченный радостным оживлением, добрый остяк погладил по голове Андрюшу, потом Сибирочку, недоумевающе, спросонья таращившую глазенки. Затем, попробовав упряжь на Луне, обнял его лохматую голову и долго шептал ему что-то по-остяцки прямо в мохнатое ухо. Лун точно понял, что ему шепнул его хозяин, разом взял с места как встрепанный и не хуже любого коня помчался вскачь, унося привязанные к нему санки с двумя детьми.

Андрюша оглянулся назад: ему хотелось поблагодарить великодушного Нымзу, хотелось выразить ему все, что он чувствовал к своему спасителю в эту минуту; но когда он посмотрел назад, ни чума, ни Нымзы уже не было видно. Одна глухая тайга шумела позади него.



Примечания

i) Повесть написана в 1910 г.

Источник: Сибирочка. Записки маленькой гимназистки: Повести / Предисл. И. Стрелковой; Рис. Е. Никитиной, М. Федоровской. - М.: Дет. лит.

Дополнительно

«Сибирочка» (1910 г.)

Произведения Чарской Л. А.

Чарская, Лидия Алексеевна (1875 – 1937) — детская писательница и актриса.

Школьная литература