Песни играть (Крылатые слова, Максимов С.В.)

В книге "Крылатые слова" (1899 г.) писатель и исследователь русского языка (1831—1901) поясняет значение и рассказывает историю появления в русском языке наиболее популярных крылатых фраз и выражений.


   Когда бродил я во Владимирской губернии в Вязниковском уезде по офенским деревням, для изучения быта и для сбора искусственного словаря этих бродячих торгашей, пришлось недели две прожить в селе Холуе, где пишут иконы яичными красками. Меня начала там одолевать скука. Я повадился ходить на мельницу на реке Тезе, где молодой парень мельник, проторговавшийся на мелком товаре, охотливо за штоф пива сказывал офенские слова новые и исправлял прежде пойманные и записанные. Раз он пожалел меня:

   -- Ты что в кабак не зайдешь? Скучно тебе! А там чудесно песни "играют". Теперь офени, перед Нижегородской ярмаркой, домой поплелись: каких только песен они из разных-то местов не натаскают! Друг дружку перебивают; друг перед дружкой хвастаются. Расчет получили -- им весело. Сходи в кабак!

   На этот раз впервые остановилось мое внимание на странном выражении "играть песни", когда они в самом деле поются. Слышалось это выражение и прежде, но, по обычаю, бессознательно пропускалось мимо ушей, хотя, в этой упорно-неизменной форме, оно настойчиво повторялось всюду в иных местах.

   Когда архангельский Север развернул свою многообразную и многострадальную жизнь и потребовал вдумчивых наблюдений, напросилась и песня, тогда еще там не совсем испорченная. Местами в виде обрывков она была на устах и в действии, вызывая игру и требуя движений. Хотя к балалайке успела уже, для голосовой поддержки, пристроиться привезенная с Апраксина рынка гармония, но еще можно было слышать в перебое ее хриплых тонов сиповатые звуки извековной дуды -- "сипоши", которая в Поморье так и называлась ("сиповкой").

   Первая "игра песен", которую довелось наблюдать, были "вечерковые" или, по времени года, святочные. В тесной и душной полутемной избе разыгрывался "заинька", сохранившийся с глубокой старины, заманчивым своей классической простотой, повсюдный и любимый до докучливости, немудреный напевом, небогатый вымыслом: "где ты был -- добывал?" Что бы ни рассказывал про него ответный хор, взявшиеся за руки пары молодцов и девушек неустанно кружились; при конечном стихе кружились еще быстрее, подпевали возможно скорее и живее, почти бормотали. За "заинькой" играли "старину". На сцену выходила девушка и садилась в кругу хоровода. Парень ходил кругом и пел: "вкруг я келейки хожу, вкруг я новые хожу, -- младу старину бужу: спасенная душа, встань, -- встань: к заутрене звонят, на сход говорят". Старица отвечает с целым хором: "не могу я встать, головы поднять: голова моя болит, грудь-сердечушко щемит".

   А вот когда певец рассказал ей, что миленький идет, гостинцы несет, -- она вскакивает с места и поет вместе с хором: "Уж и встать было мне, поплясать было мне". Затем снова быстрое кружение и веселый припляс в виде новгородского "бычка", подмосковной "барыни", малороссийского "журавеля" и всероссийской "камаринской". И эта "старица" кончалась поцелуями. Таков же и "Голубь", с одним различием, что стоящие друг против друга пары целуются все вместе одновременно. Да такова и почтенная более голубкой стариной "Как со вечера цепочка горит". Эта песня начинается плавным пением, а кончается круженьем, щелканьем языком, свистами и топаньем каблуками, когда девица решилась сойти с терема, соблазнившись тем, что "на улице сушохенько, в переулочке темнехонько, что башмачки не стопчутся и чулочки не смараются."

   С такими любовными играми, как с самыми поцелуями, на которые, по пословице, "что на побои нет ни весу, ни меры", можно было бы не кончить, если бы эти самые обрядовые и открытые знаки любви и привета не приводили прямо к своей цели. Близость мясоеда, пригодного, по досугу своему, для свадеб, объясняет и оправдывает старинный обычай. На смену его выступает целый ряд настоящих "действ" со сговора до венца, полное сценическое представление с начала до конца, когда "играют свадьбу". Здесь только одними песнями и объясняется символическое значение свадебных обрядов, а зато и эти самые песни не столько разнообразны, сколь чрезвычайно многочисленны. И здесь уже ясно видится несомненный, бережно сохраненный след дохристианского обряда, потребовавшего так же, как и все, песенной помощи. Воспевают любовь в весенних хороводах, и в старинных (теперь полузабытых и даже изуродованных) можно было видеть представление полной деревенской свадьбы с выбором невесты и отдельно жениха, с последующими семейными раздорами и расчетами. И "сеяли просо", чтобы разыграть заключительную сцену похищения, "умыканья" невесты, как драматический бытовой эпизод: он до сих пор не утратил во многих коренных русских местностях своего доисторического значения. И "плавала по морю белая лебедушка, пленяя сизого селезня", чтобы справлял весенний хоровод свою вековую службу для выбора невесты, заплетался бы плетень на союз да любовь, и завершался, запечатывался невинными и откровенными поцелуями, это согласие суженой на зимних вечерках, чтобы вступить затем в целый ряд "свадебных игр". Для этих предвенечных действ народном языке и нет уже иного названия. Безуспешно истомились здесь благочестивые ревнители веры, искоренявшие языческие обряды, проповедники живого слова и составители Кормчей книги, воспрещавшей дьявольские песни и бесовские игрища {Известная, даже слишком популярная игра песни, или вернее, сочиненного романса "Вниз по матушке по Волге" с хлопаньем в ладоши сидящих друг против друга на полу, в подражание ударам весел, с атаманом, расхаживающим между рядами и прикладывающим кулак к глазу при разговоре с есаулом о погоне, -- доказывает то же стремление к изображению песенного смысла в лицах. К сожалению, излюбленная песня эта -- не народная, и самое представление, приделанное к ней -- вышло из солдатских казарм по следам "Царя Максимилиана".}. Тем не менее, свадебные недели и теперь заключаются языческой "масленицей", с катаньем целыми поездами и заключительным сожиганием чучелы. Таково положение песенного дела в Великороссии. Когда привелось перенести наблюдения в более древний и совершенно противоположный русский край, какова Белорусия, оказалось не только то же самое, но и в более целостном и обширном развитии. Оказались в лицах и "женитьба Терешки", и выдача невесты за немилого, и мак на горе, требующие сценического представления, или, что называется там, "танок (пляска, танец). Когда зажинают хлеб и когда отжинают его, совершаются полные священнодействия, сопровождаемые переодеваньями и целым циклом пьес, которые и приурочивается к обычному времени и играются только тогда и ни за что ни в какое другое. Там даже и письменные записи, со слов знающих, чрезвычайно затруднены именно тем, что белорус становится в тупик при требовании песни в сухом пересказе. Он понять не может, чтобы песню можно было снять с голоса и вести ее рассказом, как сказку, да притом еще так, что при этом отсутствует вся приличная и обязательная обстановка: хоровая поддержка и образное пояснительное представление в лицах. Доводится не выслушивать с глазу на глаз, а прислушиваться, выжидая поры-времени, когда вживе и въяве развертываются живые картины в движении и действии в той веселой обстановке, которая обрисовывается словами великорусской пословицы: "песни играть, -- не поле орать".

Дополнительно

Максимов Сергей Васильевич

"Крылатые слова", 1899 г.