Двенадцать стульев (Часть третья - Сокровище мадам Петуховой)



Роман "Двенадцать стульев" был написан советскими писателями Ильей Ильфом (1897—1937) и Евгением Петровым (1903—1942) в 1927 году. Это была первая совместная работа знаменитых соавторов. В 1928 году роман опубликован в художественно-литературном журнале «Тридцать дней» (№ 1—7) и в том же году издан отдельной книгой.

Роман стал очень популярным и вскоре авторы написали его продолжение "Золотой телёнок" (1931 г.).

Публикуемый текст соответствует самому раннему из сохранившихся вариантов произведения (43 главы), переписанный Евгением Петровым (РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 31).

Часть третья - Сокровище мадам Петуховой

Глава XXXIV. Волшебная ночь на Волге

   Влево от пассажирских дебаркадеров Волжского Государственного речного пароходства, под надписью: "Чаль за кольцы, решетку береги, стены не касайся", стоял великий комбинатор со своим другом и ближайшим помощником Кисой Воробьяниновым.

   Страдальческие крики пароходов пугали предводителя. В последнее время он стал пуглив, как кролик. Ночь, проведенная без сна в жестком вагоне почтового поезда Москва -- Нижний Новгород, оставила на лице Ипполита Матвеевича тени, пятна и пыльные морщины.

   Над пристанями хлопали флаги. Дым, курчавый, как цветная капуста, валил из пароходных труб. Шла погрузка парохода "Антон Рубинштейн", стоявшего у дебаркадера No 2. Грузчики вонзали железные когти в тюки хлопка. На пристани выстроились в каре чугунные горшки, лежали мокросоленые кожи, бунты проволоки, ящики с листовым стеклом, клубки сноповязального шпагата, жернова, двухцветные костистые сельскохозяйственные машины, деревянные вилы, обшитые дерюгой корзинки с молодой черешней и сельдяные бочки.

   У дебаркадера No 4 стоял теплоход "Парижская коммуна". Вниз по реке он должен был уйти по расписанию только в шесть часов вечера, но уже и теперь, в одиннадцатом часу, по его белым опрятным палубам прогуливались пассажиры, приехавшие утром из Москвы.

   "Скрябина" не было. Это очень беспокоило Ипполита Матвеевича.

   -- Что вы переживаете? -- спросил Остап. -- Вообразите себе, что "Скрябин" здесь. Ну, как вы на него попадете? Если бы у нас даже были деньги на покупку билета, то и тогда бы ничего не вышло. Пароход этот пассажиров не берет.

   Остап еще в поезде успел побеседовать с завгидропрессом, монтером Мечниковым, и узнал от него все. Пароход "Скрябин", заарендованный Наркомфином, должен был совершить рейс от Нижнего до Царицына, останавливаясь у каждой пристани и производя тираж выигрышного займа. Для этого из Москвы выехало целое учреждение -- тиражная комиссия, канцелярия, духовой оркестр, виртуоз-балалаечник, радиоинженер, кинооператор, корреспонденты центральных газет и театр Колумба. Театру предстояло в пути показывать пьесы, в которых популяризовалась идея госзаймов. До Царицына театр поступал на полное довольствие тиражной комиссии, а затем собирался на свой страх и риск совершить большую гастрольную поездку по Кавказу со своей "Женитьбой".

   "Скрябин" опоздал. Обещали, что он придет из затона, где делались последние приготовления, только к вечеру. Поэтому весь аппарат, прибывший из Москвы, в ожидании погрузки устроил бивак на пристани.

   Нежные девушки с чемоданчиками и портпледами сидели на бунтах проволоки, сторожа свои ундервуды и с опасением поглядывая на крючников. На жернове примостился гражданин с фиолетовой эспаньолкой. На коленях у него лежала стопка эмалированных дощечек. На верхней из них любопытный мог бы прочесть: "Отдел взаимных расчетов". Письменные столы на тумбах и другие столы, более скромные, стояли друг на друге. У запечатанного несгораемого шкафа прогуливался часовой. Корреспондент ТАСС уже устроился на краю пристани и, свесив ноги за борт, удил рыбу. Рыба не шла, и корреспондент досадливо крякал, меняя наживку. Представитель "Станка" Персицкий смотрел в цейсовский бинокль с восьмикратным увеличением на территорию ярмарки, потом потоптался, выяснил, что до прихода "Скрябина" остается еще часов пять, и на Кремлевском "элеваторе" поднялся в город. За пять часов можно было набрать уйму материалов -- дать очерк о городе, о радиолаборатории Бонч-Бруевича и о последствиях наводнения...

   Под сенью гидравлического пресса на воробьяниновском стуле сидела Агафья Тихоновна и флиртовала с виртуозом-балалаечником, корректным молодым человеком с европейской выправкой. Виртуоз чувствовал себя в родственной среде прекрасно. Он грациозно уселся на один из воробьяниновских стульев, совершенно не обращая внимания на то, что Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд вынуждены были все впятером довольствоваться только двумя стульями.

   Вокруг стульев, как шакалы, расхаживали концессионеры. Остапа особенно возмущал виртуоз-балалаечник.

   -- Что это за чижик? -- шептал он Ипполиту Матвеевичу. -- Всякий дурак сидит на ваших стульях. Все это плоды вашего пошлого кобелирования.

   -- Что вы ко мне пристали? -- захныкал Воробьянинов. -- Я даже такого слова не знаю -- кобелировать.

   -- Напрасно. Кобелировать -- это значит ухаживать за молодыми девушками с нечистыми намерениями. Отпирательства ваши безнадежны. Лиза мне все рассказала. Вся Москва покатывается со смеху. Все знают о вашем кобеляже.

   Компаньоны, тихо переругиваясь, кружили вокруг стульев.

   Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд делали прогнозы в будущее. Малкин не верил в доброкачественность тиражных обедов.

   -- В контракте, -- говорил он, -- надо было указать число блюд и количество калорий. По правилу, мы должны приравниваться к металлистам -- не меньше 4000 калорий в обед.

   Галкин и Палкин держались более оптимистических взглядов.

   -- Зато здесь икра дешева, -- сообщили они, -- и рыба.

   -- А воздух какой! -- закричал Чалкин. -- Морской воздух!

   -- Тем более, -- сказал тонкий, как кнут, Залкинд. -- При таком воздухе беспрерывно хочется есть. Мне уже сейчас хочется.

   -- До Царицына мы не пропадем. Кормить будут.

   -- А на Кавказе что будет? Если Сестрин сейчас уже заграбастал себе двадцать марок.

   -- А нам по полторы марки на каждого. Если еще пьеса провалится...

   -- Да. Копеек по пятнадцать в день будем зарабатывать.

   Виртуоз-балалаечник пригласил Агафью Тихоновну обедать на "Парижскую коммуну".

   -- А нас пустят?

   -- Конечно, пустят. На стоянках кухня этим живет. Тут очень хорошие и дешевые обеды.

   Звуковое оформление завздыхало и поплелось в трактир "Плот". Концессионеры оживились.

   -- Может быть, рискнем? -- сказал вдруг Остап, невольно приближаясь к стульям. -- Вы -- два, и я -- два, и -- ходу! А? Хорошо бы было, черт возьми!

   Он осмотрелся. Бежать надо было бы по насыпи до Рождественской улицы, забитой обозами. Да и сквозь толпу крючников продраться было бы нелегко. Кроме того, Кочкарев с Подколесиным маячили поблизости. Они, конечно, подняли бы страшный рев, заметив покушение на мебель, якобы изготовленную в древесных мастерских ФОРТИНБРАСА при УМСЛОПОГАСЕ имени Валтасара. Остап скис.

   -- Придется ехать! Но как? В крайнем случае, можно было бы сесть на "Парижскую коммуну", доехать до Царицына и там ждать труппу, но деньги, деньги! Ах, Киса, Киса, что б вас черт забрал! Осознали ли вы уже свою пошлость?

   Компаньоны решили хотя бы посидеть на стульях. Они подпрыгивали на пружинах и пересаживались со стула на стул. Ипполит Матвеевич ерзал.

   -- Ирония судьбы! -- говорил Остап. -- Нищие миллионеры! Вы еще ничего не нащупали?

   Подколесин с Кочкаревым подошли к учрежденскому курьеру и, мотая головами в сторону концессионеров, справились, кто такие осмелились сесть на их вещественное оформление.

   -- Ну, сейчас погонят! -- заключил Остап.

   Подошел сторож.

   -- Вы, товарищи, из какого отдела будете?

   -- Из отдела взаимных расчетов, -- сказал наблюдательный Остап.

   Но и это не помогло. Курьер ушел и сейчас же вернулся с товарищем Людвигом. Товарищ Людвиг отогнал концессионеров от стульев и побежал на дебаркадер, к которому уже приближался, разворачиваясь против течения, пароход "Скрябин". На бортах своих он нес фанерные щиты, на которых радужными красками были изображены гигантские облигации. Пароход заревел, подражая крику мамонта, а может быть, и другого животного, заменявшего в доисторические времена пароходную сирену. Финансово-театральный бивак оживился. По городским спускам бежали тиражные служащие. В облаке пыли катился к пароходу толстенький Платон Плащук. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд выбежали из трактира "Плот". Над несгораемой кассой уже трудились крючники. Инструктор акробатики Жоржетта Тираспольских гимнастическим шагом взбежала по сходням. Симбиевич-Синдиевич, в заботах о вещественном оформлении, простирал руки то к кремлевским высотам, то к капитану, стоявшему на мостике. Кинооператор пронес свой аппарат высоко над головами толпы и еще на ходу требовал отвода четырехместной каюты для устройства в ней лаборатории.

   В общей свалке Ипполит Матвеевич пробрался к стульям и, будучи вне себя, поволок было один стул в сторонку.

   -- Бросьте стул! -- завопил Бендер. -- Вы что, с ума спятили? Один стул возьмем, а остальные пропадут для нас навсегда! Подумали бы лучше о том, как попасть на пароход!

   По дебаркадеру прошли музыканты, опоясанные медными трубами. Они с отвращением смотрели на саксофоны, флексатоны, пивные бутылки и кружки Эсмарха, которыми было вооружено звуковое оформление.

   -- Клистирная шайка! -- сказал кларнет, поравнявшись с могучей пятеркой.

   Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд ничего не ответили, но затаили в груди месть.

   Тиражные колеса были привезены на фордовском фургончике. Это была сложная конструкция, составленная из шести вращающихся цилиндров, сверкающая медью и стеклом. Установка ее на нижней палубе заняла много времени.

   Топот и перебранка продолжались до позднего вечера. Колумбовцы, обиженные тем, что их поместили во втором классе, экспансивно набросились на автора спектакля и режиссера Ник. Сестрина.

   -- Ну стоит ли волноваться, -- мычал Ник. Сестрин, -- прекрасные каюты, товарищи. Я считаю, что все хорошо.

   -- Это вы потому считаете, -- запальчиво выкрикнул Галкин, -- что сами устроились в первом классе.

   -- Галкин! -- зловеще сказал режиссер.

   -- Что "Галкин"?

   -- Вы уже начинаете разлагать!

   -- Я? А Палкин? А Малкин? А Чалкин и Залкинд разве вам не скажут то же самое? Наконец, где мы будем репетировать?

   И вся могучая кучка в один голос потребовала отдельную каюту для репетиций, а кстати, хотя бы немного денег вперед.

   -- Идите к черту! -- завопил Ник. Сестрин. -- В такой момент они пристают со своими претензиями!

   Не объяснив, какой такой момент, автор спектакля перегнулся через борт и воззвал:

   -- Симбие-эвич!

   -- Синдие-эвич!

   -- Симбие-эвич!

   -- Мура! Вы не видели Симбиевича-Синдиевича?

   В тиражном зале устраивали эстраду, приколачивали к стенам плакаты и лозунги, расставляли деревянные скамьи для посетителей и сращивали электропровода с тиражными колесами. Письменные столы разместили на корме, а из каюты машинисток, вперемежку со смехом, слышалось цоканье пишущих машинок. Бледный человек с фиолетовой эспаньолкой ходил по всему пароходу и навешивал на соответствующие двери свои эмалированные таблицы: "Отдел взаимных расчетов", "Личный стол", "Общая канцелярия", "Отдел печати", "Инструкторский подотдел", "Председатель комиссии", "Машинное отделение". К большим табличкам человек с эспаньолкой присобачивал таблички поменьше: "Без дела не входить", "Приема нет", "Посторонним лицам вход воспрещается", "Все справки в регистратуре".

   Салон первого класса был оборудован под выставку денежных знаков и бон. Это вызвало новый взрыв негодования у Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда.

   -- Где же мы будем обедать? -- волновались они. -- А если дождь?

   -- Ой, -- сказал Ник. Сестрин своему помощнику, -- не могу!.. Как ты думаешь, Сережа, мы не сможем обойтись без звукового оформления?

   -- Что вы, Николай Константинович! Артисты к ритму привыкли!

   Тут поднялся новый галдеж. Могучая кучка пронюхала, что все четыре стула автор спектакля утащил в свою каюту.

   -- Так, так, -- говорила кучка с иронией, -- а мы должны будем репетировать, сидя на койках, а на четырех стульях будет сидеть Николай Константинович со своей женой Густой, которая никакого отношения к нашему коллективу не имеет. Может, мы тоже хотим иметь в поездке своих жен.

   С берега на тиражный пароход зло смотрел великий комбинатор. Представительная фигура Ипполита Матвеевича могла бы сойти за скульптуру "Отчаяние идола".

   Новый взрыв кликов достиг ушей концессионеров.

   -- Почему же вы мне раньше не сказали?! -- кричал член комиссии.

   -- Откуда же я мог знать, что он заболеет.

   -- Это черт знает что! Тогда поезжайте в Рабис и требуйте, чтобы нам экстренно командировали художника.

   -- Куда же я поеду? Сейчас шесть часов. Рабис давно закрыт. Да и пароход через полчаса уходит.

   -- Тогда сами будете рисовать. Раз вы взяли на себя ответственность за украшение парохода, извольте отдуваться, как хотите.

   Остап уже бежал по сходням, расталкивая локтями крючников, барышень и просто любопытных. При входе его задержали.

   -- Пропуск!

   -- Да мне к этому гражданину.

   -- Все равно. Пропуск надо.

   -- Товарищ! -- заорал Бендер. -- Вы! Вы! Толстенький! Которому художник нужен!

   Через пять минут великий комбинатор сидел в белой каюте толстенького заведующего хозяйством плавучего тиража и договаривался об условиях работы.

   -- Значит, товарищ, -- говорил толстячок, -- нам от вас потребуется следующее: исполнение художественных плакатов, надписей и окончание транспаранта. Наш художник начал его делать и заболел. Мы его оставили здесь в больнице. Ну и, конечно, общее наблюдение за художественной частью. Можете вы это взять на себя? Причем предупреждаю -- работы много.

   -- Да, я могу это взять на себя. Мне приходилось выполнять такую работу.

   -- И вы можете сейчас же с нами ехать?

   -- Это будет трудновато, но я постараюсь.

   Большая и тяжелая гора свалилась с плеч заведующего хозяйством. Испытывая детскую легкость, толстячок смотрел на нового художника лучезарным взглядом.

   -- Ваши условия? -- спросил Остап дерзко. -- Имейте в виду, я не похоронная контора.

   -- Условия сдельные. По расценкам Рабиса.

   Остап поморщился, что стоило ему большого труда.

   -- Но, кроме того, еще бесплатный стол, -- поспешно добавил толстунчик, -- и отдельная каюта.

   -- В каком же классе?

   -- Во втором. Впрочем, можно и в первом. Я вам это устрою.

   -- А обратный проезд?

   -- На ваши средства. Не имеем кредитов.

   -- Ну, ладно, -- сказал Остап со вздохом, -- соглашаюсь. Но со мною еще мальчик-ассистент.

   -- Насчет мальчика вот я не знаю. На мальчика кредита не отпущено. На свой счет -- пожалуйста. Пусть живет в вашей каюте.

   -- Ну, пускай по-вашему. Мальчишка у меня шустрый. Привык к спартанской обстановке. Кормить вы его будете?

   -- Пусть приходит на кухню. Там посмотрим.

   Остап получил пропуск на себя и на шустрого мальчика, положил в карман ключ от каюты и вышел на горячую палубу. Остап чувствовал немалое удовлетворение при прикосновении к ключу. Это было первый раз в его бурной жизни. Ключ и квартира были. Не было только денег. Но они находились тут же, рядом, в стульях. Великий комбинатор, заложив руки в карманы, гулял вдоль борта, якобы не замечая оставшегося на берегу Воробьянинова.

   Ипполит Матвеевич сперва делал знаки молча, а потом даже осмелился попискивать. Но Бендер был глух. Повернувшись спиною к председателю концессии, он внимательно следил за процедурой опускания гидравлического пресса в трюм.

   Делались последние приготовления к отвалу. Агафья Тихоновна, она же Мура, постукивая кегельными ножками, бегала из своей каюты на корму, смотрела в воду, громко делилась своими восторгами с виртуозом-балалаечником и всем этим вносила смущение в ряды почтенных деятелей тиражного предприятия.

   Пароход дал второй гудок. От страшных звуков сдвинулись облака. Солнце побагровело и свалилось за горизонт. В верхнем городе зажглись лампы и фонари. С рынка в Почаевском овраге донеслись хрипы граммофонов, состязавшихся перед последними покупателями. Оглушенный и одинокий Ипполит Матвеевич что-то кричал, но его не было слышно. Лязг лебедки губил все остальные звуки.

   Остап Бендер любил эффекты. Только перед третьим гудком, когда Ипполит Матвеевич уже не сомневался в том, что брошен на произвол судьбы, Остап заметил его.

   -- Что же вы стоите, как засватанный. Я думал, что вы уже давно на пароходе! Сейчас сходни снимают! Бегите скорей! Пропустите этого гражданина! Вот пропуск!

   Ипполит Матвеевич, почти плача, взбежал на пароход.

   -- Вот это ваш мальчик? -- спросил завхоз подозрительно.

   -- Мальчик, -- сказал Остап, -- разве плох? Типичный мальчик. Кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень!

   Толстяк угрюмо отошел.

   -- Ну, Киса, -- заметил Остап, -- придется с утра сесть за работу. Надеюсь, что вы сможете разводить краски. А потом вот что: я художник, окончил ВХУТЕМАС, а вы мой помощник. Если вы думаете, что это не так, то скорее бегите назад, на берег.

   Черно-зеленая пена вырвалась из-под кормы. Пароход дрогнул, всплеснули медные тарелки, флейты, корнеты, тромбоны и басы затрубили чудный марш, и город, поворачиваясь и балансируя, перекочевал на левый борт. Продолжая дрожать, пароход стал по течению и быстро побежал в темноту. Позади качались звезды, лампы и портовые разноцветные знаки. Через минуту пароход отошел настолько, что городские огни стали казаться застывшим на месте ракетным порошком.

   Еще слышался ропот работающих "ундервудов", а природа и Волга брали свое. Нега охватила всех плавающих на пароходе "Скрябин". Члены тиражной комиссии томно прихлебывали чай. На первом заседании месткома, происходившем на носу, царила нежность. Так шумно дышал теплый ветер, так мягко полоскалась у бортов водичка, так быстро пролетали по бокам парохода черные очертания берегов, что председатель месткома, человек вполне положительный, открывший рот для произнесения речи об условиях труда в необычной обстановке, неожиданно для всех и для самого себя запел:

  

   Пароход по Волге плавал,

   Волга русская река...

  

   А остальные суровые участники заседания пророкотали припев:

  

   Сире-энь цвяте-от...

  

   Резолюция по докладу председателя месткома так и не была вынесена. Раздавались звуки пианино. Заведующий музыкальным сопровождением Х. Иванов, чувствуя нежность ко всем, извлекал из инструмента самые лирические ноты. Виртуоз плелся за Мурочкой и, не находя собственных слов для выражения любви, бормотал слова романса:

   -- Не уходи. Твои лобзанья жгучи, я лаской страстною еще не утомлен. В ущельях гор не просыпались тучи, звездой жемчужною не гаснул небосклон...

   Симбиевич-Синдиевич, уцепившись за поручни, созерцал небесную бездну. По сравнению с ней вещественное оформление "Женитьбы" казалось ему возмутительным свинством. Он с гадливостью посмотрел на свои руки, принимавшие ярое участие в вещественном оформлении классической комедии.

   В момент наивысшего томления расположившиеся на корме Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд ударили в свои аптекарские и пивные принадлежности. Они репетировали. Мираж рассеялся сразу. Агафья Тихоновна зевнула и, не обращая внимания на виртуоза-вздыхателя, пошла спать. В душах месткомовцев снова зазвучал гендоговор, и они взялись за резолюцию. Симбиевич-Синдиевич после зрелого размышления пришел к тому, что оформление "Женитьбы" не так уж плохо. Раздраженный голос из темноты звал Жоржетту Тираспольских на совещание к режиссеру. В деревнях лаяли собаки. Стало свежо.

   В каюте первого класса Остап, лежа с башмаками на кожаном диване и задумчиво глядя на пробочный пояс, обтянутый зеленой парусиной, допрашивал Ипполита Матвеевича:

   -- Вы умеете рисовать? Очень жалко. Я, к сожалению, тоже не умею.

   Он подумал и продолжал:

   -- А буквы вы умеете рисовать? Тоже не умеете? Совсем нехорошо! Ведь мы-то попали сюда как художники. Ну, дня два можно будет мотать, а потом выкинут. За эти два дня мы должны успеть сделать все, что нам нужно. Положение несколько затруднилось. Я узнал, что стулья находятся в каюте режиссера. Но и это, в конце концов, не страшно. Важно то, что мы на пароходе. Пока нас не выкинули, все стулья должны быть осмотрены. Сегодня уже поздно. Режиссер спит в своей каюте.

Глава XXXV. Нечистая пара

   Наутро первым на палубе оказался репортер Персицкий. Он успел уже принять душ и посвятить десять минут гимнастическим экзерсисам. Люди еще спали, но река жила, как днем. Шли плоты -- огромные поля бревен с избами на них. Маленький злой буксир, на колесном кожухе которого дугой было выписано его имя -- "Повелитель бурь", тащил за собой три нефтяные баржи, связанные в ряд. Пробежал снизу быстрый почтовик "Красная Латвия". "Скрябин" обогнал землечерпательный караван и, промеряя глубину полосатеньким шестом, стал описывать дугу, заворачивая против течения.

   Персицкий приложился к биноклю и стал обозревать пристань.

   -- Бармино, -- прочел он пристанскую вывеску.

   На пароходе стали просыпаться. На пристань полетела гирька со шпагатом. На этой леске пристанские ребята потащили к себе толстый конец причального каната. Винты завертелись в обратную сторону. Полреки рябилось шевелящейся пеной. "Скрябин" задрожал от резких ударов винта и всем боком пристал к дебаркадеру. Было еще рано. Поэтому тираж решили начать в десять часов.

   Служба на "Скрябине" начиналась, словно бы и на суше, аккуратно в девять. Никто не изменил своих привычек. Тот, кто на суше опаздывал на службу, опаздывал и здесь, хотя спал в самом же учреждении. К новому укладу походные штаты Наркомфина привыкли довольно быстро. Курьеры подметали каюты с тем же равнодушием, с каким подметали канцелярии в Москве. Уборщицы разносили чай, бегали с бумажками из регистратуры в личный стол, ничуть не удивляясь тому, что личный стол помещается на корме, а регистратура на носу. Из каюты взаимных расчетов несся кастаньетный звук счетов и скрежетанье арифмометра. Под капитанской рубкой кого-то распекали.

   Великий комбинатор, обжигая босые ступни о верхнюю палубу, ходил вокруг длинной узкой полосы кумача, малюя на ней лозунг, с текстом которого он поминутно сверялся по бумажке:

   "Все -- на тираж. Каждый трудящийся должен иметь в кармане облигацию госзайма".

   Великий комбинатор старался, но отсутствие способностей все-таки сказывалось. Надпись поползла вниз, и кусок кумача, казалось, был испорчен безнадежно. Тогда Остап, с помощью мальчика Кисы, перевернул дорожку наизнанку и снова принялся малевать. Теперь он стал осторожнее. Прежде чем наляпывать буквы, он отбил вымеленной веревочкой две параллельных линии и, тихо ругая неповинного Воробьянинова, приступил к изображению слов.

   Ипполит Матвеевич добросовестно выполнял обязанности мальчика. Он сбегал вниз за горячей водой, растапливал клей, чихая, сыпал в ведерко краски и угодливо заглядывал в глаза взыскательного художника. Готовый и высушенный лозунг концессионеры снесли вниз и прикрепили к борту. Проходивший мимо капитан, человек спокойный, с обвислыми запорожскими усами, остановился и покрутил головой.

   -- А это уже не дело, -- сказал он, -- зачем гвоздями к перилам прибивать? На какие средства после вас пароход ремонтировать?

   Капитан был удручен. Еще никогда на его пароходе не висели таблички "Без дела не входить" и "Приема нет", никогда на палубе не стояли пишущие машинки, никогда не играли на кружках Эсмарха, один вид которых приводил застенчивого капитана в состояние холодного негодования.

   Из кают вышел заспанный кинооператор Полкан. Он долго пристраивал свой аппарат, оглядывал горизонты и, отвернувшись от толпы, уже собравшейся у пристани, накрутил метров десять с заведующего личным столом. Заведующий, для пущей натуральности, пытался непринужденно прогуливаться перед аппаратом, но Полкан этому воспротивился.

   -- Вы, товарищ, не выходите за рамку. Стойте на месте. И руками не шевелите, пожалуйста.

   Заведующий сложил руки на груди и в таком монументальном виде был заснят. После этого Полкан удалился в свою лабораторию.

   Толстячок, нанявший Остапа, сбежал на берег и оттуда осмотрел работу нового художника. Буквы лозунга были разной толщины и несколько скошены в разные стороны. Толстяк подумал, что новый художник, при его самоуверенности, мог бы приложить больше стараний, но выхода не было -- приходилось довольствоваться и этим.

   В половине десятого на берег сошел духовой оркестр и принялся выдувать горячительные марши. На звуки музыки со всего Бармина сбежались дети, а за ними из яблоневых садов двинули мужики и бабы. Оркестр гремел до тех пор, покуда на берег не сошли члены тиражной комиссии. На берегу начался митинг. С крыльца чайной Коробкова полились первые звуки доклада о международном положении.

   Колумбовцы глазели на собрание с парохода. Оттуда видны были белые платочки баб, опасливо стоявших поодаль от крыльца, недвижимая толпа мужиков, слушавших оратора, и сам оратор, время от времени взмахивавший руками. Потом заиграла музыка. Оркестр повернулся и, не переставая играть, двинулся к сходням. За ним повалила толпа.

   -- Одну минуту! -- закричал с борта толстячок. -- Сейчас, товарищи, мы будем производить тираж выигрышного займа. Присутствовать могут все. Поэтому просим всех на пароход. По окончании тиража состоится концерт. А потому просьба по окончании тиража не расходиться, а собраться на берегу и оттуда смотреть. Артисты будут играть на палубе!

   Оркестр заиграл снова и, толкая друг друга, все побежали на пароход и спустились в прохладный тиражный зал. Тиражная комиссия и включенные в нее представители села Бармина разместились на эстраде. Члены комиссии сделали это с достоинством, выработанным привычкой к подобного рода церемониям. Представители же села (их было двое), в лаптях и полосатых синих рубашках, серьезно, с таким видом, как будто бы они шли молотить, направились к столу и сели с краю.

   -- Прошу представителя РКИ, -- сказал председатель комиссии, -- осмотреть печати, наложенные на тиражную машину.

   Представитель РКИ нагнулся, осторожно потрогал печати рукой и заявил:

   -- Печати в полном порядке!

   -- Желающие могут удостовериться в целости печатей.

   После осмотра из публики был затребован ребенок.

   -- И вот, товарищи, ребенок на глазах у всех будет вынимать из этих шести цилиндров по одному билету. На каждом из них есть одна цифра. Все шесть цифр вместе составят цифру той облигации, которая выиграла. Сейчас, товарищи, будет производиться розыгрыш двадцатирублевых выигрышей. Имеющие облигации -- пускай следят. Не имеющие -- могут приобрести их тут же на пароходе.

   Касса завертелась, моргая стеклянными своими окошечками. Потом остановилась. Босой мальчик с каменным лицом опускал руку поочередно в каждый цилиндр, вынимал оттуда похожие на папиросы билетные трубочки и отдавал их членам комиссии.

   -- Выиграла облигация номер 0703418 во всех пяти сериях.

   И тиражный аппарат методически выбрасывал комбинации цифр. Касса оборачивалась, медленно останавливалась. Мальчик запускал руку, оглашались номера выигравших облигаций, барминцы внимательно смотрели и слушали, а звуковое оформление, возбужденное процессом розыгрыша, обзавелось вскладчину одной облигацией и после каждого возглашения облегченно вздыхало.

   -- Слава богу, не наш номер!

   -- Чему же вы радуетесь? -- удивился Ник. Сестрин. -- Ведь вы же не выиграли!

   -- Охота получать двадцать рублей! -- кричала могучая пятерка. -- На эту же облигацию можно выиграть пятьдесят тысяч. Прямой расчет.

   -- Вы вот что, друзья мои, -- сказал режиссер, -- до крупных выигрышей еще далеко, и делать вам здесь нечего. Идите готовиться к выступлению.

   Прибежал на минуту Остап, убедился в том, что все обитатели парохода сидят в тиражном зале и, сказав: "Электричество плюс детская невинность -- полная гарантия добропорядочности фирмы", -- снова убежал на палубу.

   -- Воробьянинов! -- шепнул он. -- Для вас срочное дело по художественной части. Станьте у выхода из коридора первого класса и стойте. Если кто будет подходить -- пойте погромче.

   Старик опешил.

   -- Что же мне петь?

   -- Уж во всяком случае не "Боже, царя храни". Что-нибудь страстное -- "Яблочко" или "Сердце красавицы". Но предупреждаю, если вы вовремя не вступите со своей арией!.. Это вам не Экспериментальный театр! Голову оторву.

   Великий комбинатор, пришлепывая босыми пятками, вбежал в коридор, обшитый вишневыми панелями. На секунду большое зеркало в конце коридора отразило фигуру Бендера. Он читал табличку на двери: "Ник. Сестрин. Режиссер театра Колумба". Вслед за тем зеркало очистилось. Затем в зеркале снова появился великий комбинатор. В руке он держал стул с гнутыми ножками. Он промчался по коридору, замедлив шаги, вышел на палубу и, переглянувшись с Ипполитом Матвеевичем, понес стул наверх к рубке рулевого. В стеклянной будочке рулевого не было никого. Остап отнес стул на корму и наставительно сказал:

   -- Стул будет стоять здесь до ночи. Я все обдумал. Здесь почти никто не бывает, кроме нас. Давайте прикроем стул плакатами, а когда стемнеет -- спокойно ознакомимся с его содержимым.

   Через минуту стул, заваленный фанерными листами и лоскутьями кумача, перестал быть виден.

   Ипполита Матвеевича снова охватила золотая лихорадка.

   -- А почему бы не отнести его в нашу каюту? -- спросил он нетерпеливо. -- Мы б его вскрыли сейчас же. И если бы нашли бриллианты, то сейчас же на берег...

   -- А если бы не нашли? Тогда что? Куда его девать? Или, может быть, отнести его назад к гражданину Сестрину и вежливо сказать: извините, мол, мы у вас стульчик украли, но, к сожалению, ничего в нем не нашли, так что, мол, получите назад в несколько испорченном виде! Так бы вы поступили?

   Великий комбинатор был прав, как всегда. Ипполит Матвеевич оправился от смущения только в ту минуту, когда с палубы понеслись звуки увертюры, исполняемой на кружках Эсмарха и пивных батареях.

   Тиражные операции на этот день были закончены. Зрители разместились на береговых склонах и, сверх всякого ожидания, шумно выражали свое одобрение аптечно-негритянскому ансамблю. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд гордо поглядывали, как бы говоря: "Вот видите! А вы утверждали, что широкие массы не поймут. Искусство всегда доходит!"

   Затем на импровизированной сцене колумбовцами был разыгран легкий водевиль с пеньем и танцами, содержание которого сводилось к тому, как Вавила выиграл пятьдесят тысяч рублей и что из этого вышло. Артисты, сбросившие с себя путы никсестринского конструктивизма, играли весело, танцевали энергично и пели милыми голосами. Берег был вполне удовлетворен.

   Вторым номером выступил виртуоз-балалаечник. Его визитка и пробор, рассекающий волосы на две жирные половины, вызвали в зрителях недоумение и иронические возгласы. Аудитории не верилось, что франтик сумеет справиться с таким уважаемым инструментом, как балалайка.

   Виртуоз сел на скамейку, расправил фалды и медленно начал венгерскую рапсодию Листа. Постепенно ускоряя ритм, виртуоз-балалаечник достиг вершин балалаечной техники. Скептики были сражены, но энтузиазма не чувствовалось. Тогда виртуоз заиграл "Барыню". Берег покрылся улыбками.

   "Барыня, барыня, -- вырабатывал виртуоз, -- сударыня-барыня".

   Балалайка пришла в движение. Она перелетела за спину артиста, и из-за спины слышалось: "Если барин при цепочке, значит, барин без часов". Она взлетала на воздух и за короткий свой полет выпускала немало труднейших вариаций.

   Балалаечник бисировал до тех пор, пока у него не полопались струны.

   Наступил черед Жоржетты Тираспольских. Она вывела с собой табунчик девушек в сарафанах. Концерт закончился русскими плясками.

   Пока "Скрябин" готовился к дальнейшему плаванью, пока капитан переговаривался в трубу с машинным отделением и пароходные топки пылали, грея воду, духовой оркестр снова сошел на берег и, к общему удовольствию, стал играть танцы. Образовались живописные группы, полные движения. Закатывающееся солнце посылало мягкий абрикосовый свет. Наступил идеальный час для киносъемки. И действительно, оператор Полкан, позевывая, вышел из каюты. Воробьянинов, который уже свыкся с амплуа всеобщего мальчика, осторожно нес за Полканом съемочный аппарат. Полкан подошел к борту и воззрился на берег. Там на траве танцевали солдатскую польку. Парни топали босыми ногами так, будто хотели расколоть нашу планету. Девушки плыли. На террасах и съездах берега расположились зрители. Французский кинооператор из группы "Авангард" нашел бы здесь работы на трое суток. Но Полкан, скользнув по берегу крысиными глазками, сейчас же отвернулся, рысью подбежал к председателю комиссии, поставил его к белой стенке, сунул в его руку книгу и, попросив не шевелиться, долго вертел ручку аппарата. Потом он увел стесненного председателя на корму и снял его на фоне заката.

   Закончив киносъемку, Полкан важно удалился в свою каюту и заперся.

   Снова заревел гудок, и снова солнце в испуге убежало. Наступала вторая ночь. Пароход был готов к отходу.

   По коридорам и лесенкам бегал Персицкий, разыскивая исчезнувшего корреспондента ТАСС. Корреспондента нигде не было. Только тогда, когда уже убирали сходни, корреспондент объявился. Он бежал вдоль берега, спотыкаясь, гремя баночками и размахивая удочкой.

   -- Человека забыли! -- кричал он протяжно. -- Человека забыли!

   Пришлось подождать.

   -- Чтоб вас черт побрал! -- сказал Персицкий, когда истомленный корреспондент прибыл. -- Рыбу ловили?

   -- Ловил.

   -- Где же ваши осетры, налимы и раки?

   -- Нет, это черт знает что! -- заволновался корреспондент. -- Распугали всю рыбу своими оркестрами! И даже наконец, когда одна рыба уже клюнула, заревел этот ужасный гудок, и рыба тоже убежала. Нет, товарищи, в таких условиях работать совершенно невозможно!.. Совершенно!..

   Разгневанный корреспондент пошел к капитану справляться о ближайшей остановке.

   -- Сначала Юрино, -- сказал капитан, -- потом Козьмодемьянск, потом Васюки, Мариинский посад, Козловка. Потом Казань. Идем по расписанию тиражной комиссии.

   Узнав то, что узнают все: сколько, приблизительно, такой пароход может стоить и как он назывался до революции, -- корреспондент перешел на не менее тривиальные расспросы о волжских перекатах и мелях.

   -- Ну, это дело темное, -- вздохнул капитан, -- когда как. Каждый день дно может перемениться. На это обстановка есть.

   -- Какая обстановка? -- удивился корреспондент.

   -- Маяки, буи, семафоры на берегах. Это и называется обстановкой. А главное -- практика. Вот сынишка мой...

   Капитан показал на двенадцатилетнего мальчугана, сидевшего у поручней и глядевшего на проплывающие берега.

   -- Настоящий волгарь будет. Лучше меня фарватер знает. С шести лет его с собой вожу.

   Разговор с корреспондентом прервал заведующий хозяйством. За ним шел несколько растерянный директор бриллиантовой концессии.

   -- Это наш художник, -- сказал завхоз, -- мы тут делаем транспарант. Так вот, нельзя ли будет прикрепить его к капитанскому мостику? Оттуда его будет видно со всех сторон.

   Капитан категорически отказался от украшения мостика.

   -- Ну, тогда рядом!

   -- Рядом -- пожалуйста!

   Завхоз обратился к Остапу.

   -- А вам, товарищ художник, удобно будет сбоку от капитанского мостика?

   -- Удобно, -- со вздохом сказал Бендер.

   -- Так смотрите же! С утра приступайте к работе.

   Остап со страхом помышлял о завтрашнем утре. Ему предстояло вырезать в картоне фигуру сеятеля, разбрасывающего облигации. Этот художественный искус был не по плечу великому комбинатору. Если с буквами Остап кое-как справлялся, то для художественного изображения сеятеля уже не оставалось никаких ресурсов.

   -- Так имейте в виду, -- предостерегал толстяк, -- с Васюков мы начинаем вечерние тиражи, и нам без транспаранта никак нельзя.

   -- Пожалуйста, не беспокойтесь, -- заявил Остап, надеясь больше не на завтрашнее утро, а на сегодняшний вечер, -- транспарант будет.

   После ужина, на качество которого не могли пожаловаться даже такие гурманы, как Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд, после таких разговоров на корме:

   -- А как будет со сверхурочными?

   -- Вам хорошо известно, что без разрешения инспекции труда мы не можем допустить сверхурочных.

   -- Простите, дорогой товарищ, наша работа протекает в условиях ударной кампании...

   -- А почему же вы не запаслись разрешением в Москве?

   -- Москва разрешит постфактум.

   -- Пусть тогда постфактум и работают.

   -- В таком случае я не отвечаю за работу комиссии.

   После всех этих и иных разговоров наступила звездная ветреная ночь. Население тиражного ковчега уснуло. Львы из тиражной комиссии спали. Спали ягнята из личного стола, козлы из бухгалтерии, кролики из отдела взаимных расчетов, гиены и шакалы звукового оформления и голубицы из машинного бюро.

   Не спала только одна нечистая пара. Великий комбинатор вышел из своей каюты в первом часу ночи. За ним следовала бесшумная тень верного Кисы.

   -- Одно из двух, -- сказал Остап, -- или -- или.

   Они поднялись на верхнюю палубу и неслышно приблизились к стулу, укрытому листами фанеры. Осторожно разобрав прикрытие, Остап поставил стул на ножки, сжав челюсти, вспорол плоскогубцами обшивку и залез рукой под сиденье.

   Ветер бегал по верхней палубе. В небе легонько пошевеливались звезды. Под ногами глубоко внизу плескалась черная вода. Берегов не было видно. Ипполита Матвеевича трясло.

   -- Есть! -- сказал Остап придушенным голосом.

  

Письмо отца Федора,

писанное им в Баку из меблированных комнат "Стоимость"

жене своей в уездный город N.

  

   Дорогая и бесценная моя Катя!

  

   С каждым часом приближаемся мы к нашему счастью. Пишу я тебе из меблированных комнат "Стоимость", после того как побывал по всем делам. Город Баку очень большой. Здесь, говорят, добывается керосин, но туда нужно ехать на электрическом поезде, а у меня нет денег. Живописный город омывается Каспийским морем. Оно действительно очень велико по размерам. Жара здесь страшная. На одной руке ношу пальто, на другой пиджак -- и то жарко. Руки преют. То и дело балуюсь чайком. А денег почти что нет. Но не беда, голубушка Катерина Александровна, скоро денег у нас будет во множестве. Побываем всюду, а потом осядем по-хорошему в Самаре подле своего заводика и наливочку будем распивать. Впрочем, ближе к делу.

   По своему географическому положению и по количеству народонаселения город Баку значительно превышает город Ростов. Однако уступает городу Харькову по своему движению. Инородцев здесь множество. А особенно много здесь армяшек и персиян. Здесь, матушка моя, до Тюрции недалеко. Был я и на базаре. Очень живительное зрелище, хотя базар грязнее, чем в городе Ростове, где я так же был на базаре. И видел я много тюрецких вещей и шалей. Захотел тебе в подарок купить мусульманское покрывало, только денег не было. И подумал я, что когда мы разбогатеем (а до этого днями нужно считать), тогда и мусульманское покрывало купить можно будет.

   Ох, матушка, забыл тебе написать про два страшных случая, происшедших со мною в городе Баку: 1) Уронил пиджак брата твоего булочника в Каспийское море и 2) В меня на базаре плюнул одногорбый верблюд. Эти оба происшествия меня крайне удивили. Почему власти допускают такое бесчинство над проезжими пассажирами, тем более что верблюда я не тронул, а даже сделал ему приятное -- пощекотал хворостинкой в ноздре. А пиджак ловили всем обществом, еле выловили, а он возьми и окажись весь в керосине. Уж я и не знаю, что скажу брату твоему булочнику. Ты, голубка, пока что держи язык за зубами. Обедает ли еще Евстигнеев, а если нет, то почему?

   Перечел письмо и увидел, что о деле ничего не успел тебе рассказать. Инженер Брунс действительно работает в Азнефти. Только в городе Баку его сейчас нету. Он уехал в двухнедельный декретный отпуск в город Батум. Семья его имеет в Батуме постоянное местожительство. Я говорил тут с людьми, и они говорят, что действительно в Батуме у Брунса вся меблировка. Живет он там на даче, на Зеленом мысу, такое там есть дачное место (дорогое, говорят). Пути отсюда до Батума -- на 15 рублей с копейками. Вышли двадцать сюда телеграфом, а из Батума все тебе протелеграфирую. Распространяй по городу слухи, что я все еще нахожусь у одра тетеньки в Воронеже. Твой вечно муж Федя.

   Постскриптум: Относя письмо в почтовый ящик, у меня украли в номерах "Стоимость" пальто брата твоего булочника. Я в таком горе! Хорошо, что теперь лето. Ты брату ничего не говори.

Глава XXXVI. Изгнание из рая

   Между тем как одни герои романа были убеждены в том, что время терпит, а другие полагали, что время не ждет, время шло обычным своим порядком. За пыльным московским маем пришел пыльный июнь, в уездном городе N автомобиль Г-1, повредившись на ухабе, стоял уже две недели на углу Старопанской площади и улицы имени тов. Губернского, время от времени заволакивая окрестность отчаянным дымом. Из Старгородского допра выходили поодиночке сконфуженные участники заговора "Меча и орала" -- у них была взята подписка о невыезде. Вдова Грицацуева (знойная женщина, мечта поэта) возвратилась к своему бакалейному делу и была оштрафована на пятнадцать рублей за то, что не вывесила на видном месте прейскурант цен на мыло, перец, синьку и прочие мелочные товары. Забывчивость, простительная женщине с большим сердцем!

   За день до суда, назначенного на двадцать первое июня, кассир Асокин пришел к Агафону Шахову, сел на диван и заплакал. Писатель в купальном халате полулежал в кресле и курил самокрутку.

   -- Пропал я, Агафон Васильевич, -- сказал кассир, -- засудят меня теперь.

   -- Как же это тебя угораздило? -- наставительно спросил Шахов.

   -- Из-за вас пропал, Агафон Васильевич.

   -- А я тут при чем, интересно знать?

   -- Смутили меня, товарищ Шахов. Клеветы про меня написали. Никогда я таким не был.

   -- Чего же тебе, дура, надо от меня?

   -- Ничего не надо. Только через вашу книгу я пропал. Завтра судить будут. А главное -- место потерял. Куда теперь приткнешься?

   -- Неужели же моя книга так подействовала?

   -- Подействовала, Агафон Васильевич. Прямо так подействовала, что и сам не знаю, как случилось все.

   -- Замечательно! -- воскликнул писатель.

   Он был польщен. Никогда еще не видел он так ясно воздействия художественного слова на интеллект читателя. Жалко было лишь, что этот показательный случай останется неизвестным критике и читательской массе. Агафон запустил пальцы в свою котлетообразную бородку и задумался. Асокин выбирал слезу из глаза темным носовым платком.

   -- Вот что, братец, -- вымолвил писатель задушевным голосом, -- в чем, собственно, твое дело? Чего ты боишься? Украл? Да, украл. Украл сто рублей, поддавшись неотразимому влиянию романа Агафона Шахова "Бег волны", издательство "Васильевские четверги", тираж 10 000 экземпляров, Москва 1927 год, страниц 269, цена в папке 2 рубля 25 копеек.

   -- Очень понимаю-с. Так оно и было. Полагаете, Агафон Васильевич, что условно дадут?

   -- Ну, это уж обязательно. Только ты все как есть выкладывай. Так и так, скажи, писатель Агафон Шахов, мол, моральный мой убийца...

   -- Да разве ж я посмею, Агафон Васильевич, осрамить автора!..

   -- Срами!

   -- Да разве ж я вас выдам?!

   -- Выдавай, голубчик. Моя вина.

   -- Ни в жизнь на вас тень я не брошу!

   -- Бросай, милый, большую широколиственную тень брось! Да не забудь про порнографию рассказать, про голых девочек, про Феничку не забудь. Помнишь, как там сказано?

   -- Как же, Агафон Васильевич! "Пышная грудь, здоровый румянец и крепкая линия бедер"...

   -- Вот, вот, вот. И Эсмеральдочка. Хищные зубы, какая-то там линия бедер...

   -- Наташка у вас красивенькая получилась... Раз меня уволили, я вашу книжку каждый день читаю.

   -- И тем лучше. Почитай ее еще сегодня вечером, а завтра все выкладывай. Про меня скажи, что я деморализатор общества, скажи, что взрослому мужчине после моей книжки прямо удержу нет. Захватывающая, скажи, книжка и описаны, мол, в ней сцены невыразимой половой распущенности.

   -- Так и говорить?

   -- Так и говори. Роман Агафона Шахова "Бег волны", не забудешь? Издательство "Васильевские четверги", тираж 10 000 экземпляров, Москва 1927 год, страниц 269, цена в папке 2 рубля 25 копеек. Скажи, что, мол, во всех магазинах, киосках и на станциях железных дорог продается.

   -- Вы мне, Агафон Васильевич, лучше запишите, а то забуду.

   Писатель опустился в кресло и набросал полную исповедь растратчика. Тут были, главным образом, бедра, несколько раз указывалась цена книги, несомненно, невысокая для такого большого количества страниц, размер тиража и адрес склада изд-ва "Васильевские четверги" -- Кошков пер., дом No 21, кв. 17/а.

   Обнадеженный кассир выпросил на прощание новую книгу Шахова под названием "Повесть о потерянной невинности или в борьбе с халатностью".

   -- Так ты иди, братец, -- сказал Шахов, -- и не греши больше. Нечистоплотно это.

   -- Так я пойду, Агафон Васильевич. Значит, вы думаете, дадут условно?

   -- Это от тебя зависит. Ты больше на книгу вали. Тогда и выкрутишься.

   Выпроводив кассира, Шахов сделал по комнате несколько танцевальных движений и промурлыкал:

   -- Бейте в бубны, пусть звенят гитары...

   Потом он позвонил в издательство "Васильевские четверги".

   -- Печатайте четвертое издание "Бега волны", печатайте, печатайте, не бойтесь!.. Это говорит вам Агафон Шахов!

  

   -- Есть! -- повторил Остап сорвавшимся голосом. -- Держите!

   Ипполит Матвеевич принял в свои трепещущие руки плоский деревянный ящичек. Остап в темноте продолжал рыться в стуле. Блеснул береговой маячок. На воду лег золотой столбик и поплыл за пароходом.

   -- Что за черт, -- сказал Остап. -- Больше ничего нет!

   -- Н-н-не может быть! -- пролепетал Ипполит Матвеевич.

   -- Ну, вы тоже посмотрите!

   Воробьянинов, не дыша, пал на колени и по локоть всунул руку под сиденье. Между пальцами он ощутил основание пружины. Больше ничего твердого не было. От стула шел сухой мерзкий запах потревоженной пыли.

   -- Нету? -- спросил Остап.

   -- Нет.

   Тогда Остап приподнял стул и выбросил его далеко за борт. Послышался тяжелый всплеск. Вздрагивая от ночной сырости, концессионеры в сомнении вернулись к себе в каюту.

   -- Так, -- сказал Бендер. -- Что-то мы во всяком случае нашли.

   Ипполит Матвеевич достал из кармана ящичек. Воробьянинов осовело посмотрел на него.

   -- Давайте, давайте! Чего глаза пялите?

   Ящичек открыли. На дне его лежала медная позеленевшая пластинка с надписью:

  

Мастеръ Гамбсъ этимъ полукресломъ

начинаетъ новую партiю мебелi.

1865 г.

Санктъ-Петербургъ.

  

   Надпись эту Остап прочел вслух.

   -- А где же бриллианты? -- спросил Ипполит Матвеевич.

   -- Вы поразительно догадливы, дорогой охотник за табуретками, бриллиантов, как видите, нет.

   -- Я не могу больше! -- воскликнул Воробьянинов в отчаянии. -- Это выше моих сил!

   На него было жалко смотреть. Отросшие слегка усы двигались, стекла пенсне были туманны. Казалось, что в отчаянии он бьет себя ушами по щекам.

   -- Чего вы не можете? -- cпросил Остап.

   Холодный, рассудительный голос великого комбинатора оказал свое обычное магическое действие. Воробьянинов вытянул руки по вытертым швам и замолчал.

   -- Молчи, грусть, молчи, Киса! Когда-нибудь мы посмеемся над дурацким восьмым стулом, в котором нашлась глупая дощечка. Держитесь. Тут есть еще три стула -- девяносто девять шансов из ста!..

   За ночь на щеке огорченного до крайности Ипполита Матвеевича выскочил вулканический прыщ. Все страдания, все неудачи, вся мука погони за бриллиантами -- все это, казалось, ушло в прыщ и отливало теперь перламутром, закатной вишней и синькой.

   -- Это вы нарочно? -- спросил Остап.

   Ипполит Матвеевич конвульсивно вздохнул и, высокий, чуть согнутый, как удочка, пошел за красками. Началось изготовление транспаранта. Концессионеры трудились на верхней палубе.

   И начался третий день плаванья. Начался он короткой стычкой духового оркестра со звуковым оформлением из-за места для репетиций.

   После завтрака к корме, одновременно с двух сторон, направились здоровяки с медными трубами и худые рыцари эсмарховских кружек. Первым на кормовую скамью успел усесться Галкин. Вторым прибежал кларнет из духового оркестра.

   -- Место занято, -- хмуро сказал Галкин.

   -- Кем занято? -- зловеще спросил кларнет.

   -- Мною, Галкиным.

   -- А еще кем?

   -- Палкиным, Малкиным, Чалкиным и Залкиндом.

   -- А Елкина у вас нет? Это наше место.

   С обеих сторон приблизились подкрепления. Справа сверкала медь и высились рослые духовики. Трижды опоясанный медным змеем-горынычем, стоял геликон -- самая мощная машина в оркестре. Покачивалась, похожая на ухо, валторна. Тромбоны стояли в полной боевой готовности. Солнце тысячу раз отразилось в боевых доспехах.

   Темно и мелко выглядело звуковое оформление. Там мигало бутылочное стекло, бледно светились клистирные кружки, и саксофон -- возмутительная пародия на духовой инструмент, семенная вытяжка из настоящей духовой трубы -- был жалок и походил на носогрейку.

   -- Клистирный батальон, -- сказал задира-кларнет, -- претендует на место.

   -- Сифончатые молодые люди, -- презрительно заметил первый бас.

   -- Вы, -- сказал Залкинд, стараясь подыскать наиболее обидное выражение, -- вы, консерваторы от музыки!..

   -- Не мешайте нам репетировать!

   -- Это вы нам мешаете.

   -- Вам помешаешь! На ваших ночных посудинах чем меньше репетируешь, тем красивше выходит.

   -- А на ваших самоварах репетируй не репетируй, ни черта не получится.

   Не придя ни к какому соглашению, обе стороны остались на месте и упрямо заиграли -- каждая свое. Вниз по реке понеслись звуки, какие мог бы издать только трамвай, медленно проползающий по стеклу. Духовики исполняли военный марш Кексгольмского лейб-гвардии полка, а звуковое оформление -- негрскую пляску "Антилопа у истоков Замбези". Скандал был прекращен личным вмешательством председателя тиражной комиссии.

   В этот день пароход останавливался два раза. У Козьмодемьянска простояли до сумерек. Обычные операции были произведены: вступительный митинг, тираж выигрышей, выступление театра Колумба, балалаечник и танцы на берегу. Все это время концессионеры работали в поте лица. Несколько раз прибегал завхоз и, получая заверения в том, что к вечеру все будет готово, успокоенно возвращался к исполнению прямых своих обязанностей.

   В одиннадцатом часу великий труд был закончен. Пятясь задом, Остап и Воробьянинов потащили транспарант к капитанскому мостику. Перед ними, воздев руки к звездам, бежал толстячок -- заведующий хозяйством. Общими усилиями транспарант был привязан к поручням. Он высился над пассажирской палубой, как экран. В полчаса электротехник подвел к спине транспаранта провода и приладил внутри его три лампочки. Оставалось повернуть выключатель.

   Впереди, вправо по носу, уже сквозили огоньки города Васюки.

   На торжество освещения транспаранта заведующий хозяйством созвал все население парохода. Ипполит Матвеевич и великий комбинатор смотрели на собравшихся сверху, стоя по бокам темной еще скрижали.

   Всякое событие на пароходе принималось плавучим учреждением близко к сердцу. Машинистки, курьеры, ответственные работники, колумбовцы и пароходная команда столпились, задрав головы, на пассажирской палубе.

   -- Свет! -- скомандовал толстячок.

   Транспарант осветился.

   Остап посмотрел вниз на толпу. Розоватый свет лег на лица. Зрители смеялись. Потом наступило молчание. И суровый голос снизу сказал:

   -- Где завхоз?

   Голос был настолько ответственный, что завхоз, не считая ступенек, кинулся вниз.

   -- Посмотрите, -- сказал голос, -- полюбуйтесь на вашу работу!

   -- Сейчас вытурят! -- шепнул Остап Ипполиту Матвеевичу.

   Остап, как и всегда, был прав. На верхнюю палубу, как ястреб, вылетел толстячок.

   -- Ну, как транспарантик? -- нахально спросил Остап. -- Доходит?

   -- Собирайте вещи! -- закричал завхоз.

   -- К чему такая спешка?

   -- Со-би-рай-те вещи! Чтоб духу вашего здесь не было!

   -- И как это у вас, толстячок, хорошо выходит.

   -- Вон!

   -- Что? А выходное пособие?

   -- Вы под суд пойдете! Наш начальник не любит шутить!

   -- Гоните его! -- донесся снизу ответственный голос.

   -- Нет, серьезно, вам не нравится транспарант? Это в самом деле неважный транспарант?

   Продолжать игру не имело смысла. "Скрябин" уже пристал к Васюкам, и с парохода можно было видеть ошеломленные лица васюкинцев, столпившихся на пристани. В деньгах категорически было отказано. На сборы было дано пять минут. Две из них отравил только теперь спохватившийся Ник. Сестрин. Он искал пропавший стул.

   -- Сучья лапа! -- сказал Симбиевич-Синдиевич, когда компаньоны сходили на пристань. -- Поручили бы оформление транспаранта мне. Я б его так сделал, что никакой Мейерхольд за мной бы не угнался.

   На пристани концессионеры остановились и посмотрели вверх. В черных небесах сиял транспарант.

   -- М-да, -- сказал Остап, -- транспарантик довольно дикий. Мизерное исполнение!

   Искусство сумасшедших, пещерная живопись или рисунок, сделанный хвостом непокорного мула, по сравнению с транспарантом Остапа казались музейными ценностями. Вместо сеятеля, разбрасывающего облигации, шкодливая рука Остапа изобразила некий обрубок с сахарной головой и тонкими плетьми вместо рук.

   Позади концессионеров пылал светом и гремел музыкой пароход, а впереди, на высоком берегу, был мрак уездной полночи, собачий лай и далекая гармошка.

   -- Резюмирую положение, -- сказал Остап жизнерадостно, -- пассив: ни гроша денег, три стула уезжают вниз по реке, ночевать негде и ни одного значка деткомиссии. Актив: путеводитель по Волге, издания 1926 года, пришлось позаимствовать у мосье Симбиевича в каюте. Бездефицитный баланс подвести очень трудно. Ночевать придется на пристани.

   Концессионеры устроились на пристанских лавках. При свете дрянного керосинового фонаря Остап прочел из путеводителя:

   "На правом высоком берегу город Васюки. Отсюда отправляются лесные материалы, смола, лыко, рогожи, а сюда привозятся предметы широкого потребления для края, отстоящего на 50 километров от железной дороги. В городе 8000 жителей, государственная картонная фабрика с 320 рабочими, маленький чугунолитейный, пивоваренный и кожевенный заводы. Из учебных заведений, кроме общеобразовательных, лесной техникум".

   -- Положение гораздо серьезнее, чем я предполагал, -- сказал Остап. -- Выколотить из васюковцев деньги представляется мне пока что неразрешимой задачей. А денег нам нужно не менее тридцати рублей. Во-первых, нам нужно питаться, и, во-вторых -- нам нужно обогнать тиражную лоханку и встретиться с колумбовцами на суше -- в Сталинграде.

   Ипполит Матвеевич свернулся, как старый худой кот после стычки с молодым соперником -- кипучим владетелем крыш, чердаков и слуховых окон.

   Остап разгуливал вдоль лавок, соображая и комбинируя. К часу ночи великолепный план был готов. Бендер улегся рядом с компаньоном и заснул.

Глава XXXVII. Междупланетный шахматный конгресс

   С утра по Васюкам ходил высокий худой старик в золотом пенсне и в коротких, очень грязных, испачканных клеевыми красками сапогах. Он наклеивал на стены рукописные афиши:

  

22 июня 1927 г.

В помещении клуба "Картонажник"

состоится

лекция на тему:

"Плодотворная дебютная идея"

и

Сеанс одновременной игры в шахматы

на 160 досках

гроссмейстера (старший мастер) О. Бендера.

Все приходят со своими досками.

Плата за игру -- 50 коп. Плата за вход -- 20 коп.

Начало ровно в 6 час. веч.

Администратор К. Михельсон.

  

   Сам гроссмейстер тоже не терял времени. Заарендовав клуб за три рубля, он перебросился в шахсекцию, которая почему-то помещалась в коридоре управления коннозаводством.

   В шахсекции сидел одноглазый человек и читал роман Шпильгагена в пантелеевском издании.

   -- Гроссмейстер О. Бендер! -- заявил Остап, присаживаясь на стол. -- Устраиваю у вас сеанс одновременной игры.

   Единственный глаз васюкинского шахматиста раскрылся до пределов, дозволенных природой.

   -- Сию минуточку, товарищ гроссмейстер! -- крикнул одноглазый. -- Присядьте, пожалуйста. Я сейчас.

   И одноглазый убежал. Остап осмотрел помещение шахматной секции. На стенах висели фотографии беговых лошадей, а на столе лежала запыленная конторская книга с заголовком: "Достижения Васюкинской шахсекции за 1925 год".

   Одноглазый вернулся с дюжиной граждан разного возраста. Все они по очереди подходили знакомиться, называли фамилии и почтительно жали руку гроссмейстера.

   -- Проездом в Казань, -- говорил Остап отрывисто, -- да, да, сеанс сегодня вечером, приходите. А сейчас, простите, не в форме, устал после Карлсбадского турнира.

   Васюкинские шахматисты внимали Остапу с сыновьей любовью. Остапа несло. Он почувствовал прилив новых сил и шахматных идей.

   -- Вы не поверите, -- говорил он, -- как далеко двинулась шахматная мысль. Вы знаете, Ласкер дошел до пошлых вещей, с ним стало невозможно играть. Он обкуривает своих противников сигарами. И нарочно курит дешевые, чтобы дым противней был. Шахматный мир в беспокойстве.

   Гроссмейстер перешел на местные темы.

   -- Почему в провинции нет никакой игры мысли! Например, вот ваша шахсекция. Так она и называется -- шахсекция. Скучно, девушки! Почему бы вам, в самом деле, не назвать ее как-нибудь красиво, истинно по-шахматному. Это вовлекло бы в секцию союзную массу. Назвали бы, например, вашу секцию -- "Шахматный клуб четырех коней", или "Красный эндшпиль", или "Потеря качества при выигрыше темпа". Хорошо было бы! Звучно!

   Идея имела успех.

   -- И в самом деле, -- сказали васюкинцы, -- почему бы не переименовать нашу секцию в клуб четырех коней?

   Так как бюро шахсекции было тут же, Остап организовал под своим почетным председательством минутное заседание, на котором секцию единогласно переименовали в шахклуб четырех коней. Гроссмейстер собственноручно, пользуясь уроками "Скрябина", художественно выполнил на листе картона вывеску с четырьмя конями и соответствующей надписью.

   Это важное мероприятие сулило расцвет шахматной мысли в Васюках.

   -- Шахматы! -- говорил Остап. -- Знаете ли вы, что такое шахматы? Они двигают вперед не только культуру, но и экономику! Знаете ли вы, что шахматный клуб четырех коней при правильной постановке дела сможет совершенно преобразить город Васюки?

   Остап со вчерашнего дня еще ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно.

   -- Да! -- кричал он. -- Шахматы обогащают страну! Если вы согласитесь на мой проект, то спускаться из города на пристань вы будете по мраморным лестницам! Васюки станут центром десяти губерний! Что вы раньше слышали о городе Земмеринге? Ничего! А теперь этот городишко богат и знаменит только потому, что там был организован международный турнир. Поэтому я говорю: в Васюках надо устроить международный шахматный турнир!

   -- Как? -- закричали все.

   -- Вполне реальная вещь, -- ответил гроссмейстер, -- мои личные связи и ваша самодеятельность -- вот все необходимое и достаточное для организации международного Васюкинского турнира. Подумайте над тем, как красиво будет звучать -- "Международный Васюкинский турнир 1927 года". Приезд Хозе-Рауля Капабланки, Эммануила Ласкера, Алехина, Нимцовича, Рети, Рубинштейна, Мароци, Тарраша, Видмара и доктора Григорьева обеспечен. Кроме того, обеспечено и мое участие!

   -- Но деньги! -- застонали васюкинцы. -- Им же всем деньги нужно платить! Много тысяч денег! Где же их взять?

   -- Все учтено могучим ураганом! -- сказал О. Бендер. -- Деньги дадут сборы!

   -- Кто же у нас будет платить такие бешеные деньги? Васюкинцы...

   -- Какие там васюкинцы! Васюкинцы денег платить не будут. Они будут их по-лу-чать! Это же все чрезвычайно просто. Ведь на турнир с участием таких величайших вельтмейстеров съедутся любители шахмат всего мира. Сотни тысяч людей, богато обеспеченных людей, будут стремиться в Васюки. Во-первых, речной транспорт такого количества людей поднять не сможет. Следовательно, НКПС построит железнодорожную магистраль Москва -- Васюки. Это -- раз. Два -- это гостиницы и небоскребы для размещения гостей. Три -- это поднятие сельского хозяйства в радиусе на тысячу километров: гостей нужно снабжать -- овощи, фрукты, икра, шоколадные конфекты. Дворец, в котором будет происходить турнир, -- четыре. Пять -- постройка гаражей для гостевого автотранспорта. Для передачи всему миру сенсационных результатов турнира придется построить сверхмощную радиостанцию. Это -- в-шестых. Теперь относительно железнодорожной магистрали Москва -- Васюки. Несомненно, таковая не будет обладать такой пропускной способностью, чтобы перевезти в Васюки всех желающих. Отсюда вытекает аэропорт "Большие Васюки" -- регулярное отправление почтовых самолетов и дирижаблей во все концы света, включая Лос-Анжелос и Мельбурн.

   Ослепительные перспективы развернулись перед васюкинскими любителями. Пределы комнаты расширились. Гнилые стены коннозаводского гнезда рухнули, и вместо них в голубое небо ушел стеклянный тридцатитрехэтажный дворец шахматной мысли. В каждом его зале, в каждой комнате и даже в проносящихся пулей лифтах сидели вдумчивые люди и играли в шахматы на инкрустированных малахитом досках. Мраморные лестницы действительно ниспадали в синюю Волгу. На реке стояли океанские пароходы. По фуникулерам подымались в город мордатые иностранцы, шахматные леди, австралийские поклонники индийской защиты, индусы в белых тюрбанах -- приверженцы испанской партии, немцы, французы, новозеландцы, жители бассейна реки Амазонки и, завидующие васюкинцам, -- москвичи, ленинградцы, киевляне, сибиряки и одесситы. Автомобили конвейером двигались среди мраморных отелей. Но вот -- все остановилось. Из фешенебельной гостиницы "Проходная пешка" вышел чемпион мира Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера. Его окружали дамы. Милиционер, одетый в специальную шахматную форму (галифе в клетку и слоны на петлицах), вежливо откозырял. К чемпиону с достоинством подошел одноглазый председатель васюкинского клуба четырех коней. Беседа двух светил, ведшаяся на английском языке, была прервана прилетом доктора Григорьева и будущего чемпиона мира Алехина. Приветственные клики потрясли город. Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера поморщился. По мановению руки одноглазого к аэроплану была подана мраморная лестница. Доктор Григорьев сбежал по ней, приветственно размахивая новой шляпой и комментируя на ходу возможную ошибку Капабланки в предстоящем матче с Алехиным.

   Вдруг на горизонте была усмотрена черная точка. Она быстро приближалась и росла, превратившись в большой изумрудный парашют. Как большая редька, висел на парашютном кольце человек с чемоданчиком.

   -- Это он! -- закричал одноглазый. -- Ура! Ура! Ура! Я узнаю великого философа-шахматиста, старичину Ласкера. Только он один во всем мире носит такие зеленые носочки.

   Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера снова поморщился.

   Ласкеру проворно подставили мраморную лестницу, и бодрый экс-чемпион, сдувая с левого рукава пылинку, севшую на него во время полета над Силезией, упал в объятия одноглазого. Одноглазый взял Ласкера за талию, подвел его к чемпиону и сказал:

   -- Помиритесь! Прошу вас об этом от имени широких васюкинских масс! Помиритесь!

   Хозе-Рауль шумно вздохнул и, потрясая руку старого ветерана, сказал:

   -- Я всегда преклонялся перед вашей идеей перевода слона в испанской партии с b5 на c4!

   -- Ура! -- воскликнул одноглазый. -- Просто и убедительно, в стиле чемпиона!

   И вся необозримая толпа подхватила:

   -- Ура! Виват! Банзай! Просто и убедительно, в стиле чемпиона! ! !

   Энтузиазм дошел до апогея. Завидя маэстро Дуза-Хотимирского и маэстро Перекатова, плывших над городом в яйцевидном оранжевом дирижабле, одноглазый взмахнул рукой. Два с половиной миллиона человек в одном воодушевленном порыве запели:

  

   Чудесен шахматный закон и непреложен:

   Кто перевес хотя б ничтожный получил

   В пространстве, массе, времени, напоре сил --

   Лишь для того прямой к победе путь возможен.

  

   Экспрессы подкатывали к двенадцати васюкинским вокзалам, высаживая все новые и новые толпы шахматных любителей.

   К одноглазому подбежал скороход.

   -- Смятение на сверхмощной радиостанции. Требуется ваша помощь.

   На радиостанции инженеры встретили одноглазого криками:

   -- Сигналы о бедствии! Сигналы о бедствии!

   Одноглазый нахлобучил радионаушники и прислушался.

   -- Уау! Уау, уау! -- неслись отчаянные крики в эфире. -- SOS! SOS! SOS! Спасите наши души!

   -- Кто ты, умоляющий о спасении? -- сурово крикнул в эфир одноглазый.

   -- Я молодой мексиканец! -- сообщили воздушные волны. -- Спасите мою душу!

   -- Что вы имеете к шахматному клубу четырех коней?

   -- Нижайшая просьба!..

   -- А в чем дело?

   -- Я молодой мексиканец Торре! Я только что выписался из сумасшедшего дома. Пустите меня на турнир! Пустите меня!

   -- Ах! Мне так некогда! -- ответил одноглазый.

   -- SOS! SOS! SOS! -- заверещал эфир.

   -- Ну хорошо! Прилетайте уже!

   -- У меня нет де-е-нег! -- донеслось с берегов Мексиканского залива.

   -- Ох! Уж эти мне молодые шахматисты! -- вздохнул одноглазый. -- Пошлите за ним уже мотовоздушную дрезину. Пусть едет!

   Уже небо запылало от светящихся реклам, когда по улицам города провели белую лошадь. Это была единственная лошадь, уцелевшая после механизации васюкинского транспорта. Особым постановлением она была переименована в коня, хотя и считалась всю жизнь кобылой. Почитатели шахмат приветствовали ее, размахивая пальмовыми ветвями и шахматными досками...

   -- Не беспокойтесь, -- сказал Остап, -- мой проект гарантирует вашему городу неслыханный расцвет производительных сил. Подумайте, что будет, когда турнир окончится и когда уедут все гости. Жители Москвы, стесненные жилищным кризисом, бросятся в ваш великолепный город. Столица автоматически переходит в Васюки. Сюда переезжает правительство. Васюки переименовываются в Нью-Москву, а Москва -- в Старые Васюки. Ленинградцы и харьковчане скрежещут зубами, но ничего не могут поделать. Нью-Москва становится элегантнейшим центром Европы, а скоро и всего мира.

   -- Всего мира!!! -- застонали оглушенные васюкинцы.

   -- Да! А впоследствии и вселенной. Шахматная мысль, превратившая уездный город в столицу земного шара, превратится в прикладную науку и изобретет способы междупланетного сообщения. Из Васюков полетят сигналы на Марс, Юпитер и Нептун. Сообщение с Венерой сделается таким же легким, как переезд из Рыбинска в Ярославль. А там, как знать, может быть, лет через восемь в Васюках состоится первый в истории мироздания междупланетный шахматный турнир!

   Остап вытер свой благородный лоб. Ему хотелось есть до такой степени, что он охотно съел бы зажаренного шахматного коня.

   -- Да-а, -- выдавил из себя одноглазый, обводя пыльное помещение сумасшедшим взором, -- но как же практически провести мероприятие в жизнь, подвести, так сказать, базу?..

   Присутствующие напряженно смотрели на гроссмейстера.

   -- Повторяю, что практически дело зависит только от вашей самодеятельности. Всю организацию, повторяю, я беру на себя. Материальных затрат никаких, если не считать расходов на телеграммы.

   Одноглазый подталкивал своих соратников.

   -- Ну? -- спрашивал он. -- Что вы скажете?

   -- Устроим! Устроим! -- галдели васюкинцы.

   -- Сколько же нужно денег на... это... телеграммы?

   -- Смешная цифра, -- сказал Остап, -- сто рублей.

   -- У нас в кассе только двадцать один рубль шестнадцать копеек. Этого, конечно, мы понимаем, далеко не достаточно...

   Но гроссмейстер оказался покладистым организатором.

   -- Ладно, -- сказал он, -- давайте ваши двадцать рублей.

   -- А хватит? -- спросил одноглазый.

   -- На первичные телеграммы хватит. А потом начнется приток пожертвований, и денег некуда будет девать!..

   Упрятав деньги в зеленый походный пиджак, гроссмейстер напомнил собравшимся о своей лекции и сеансе одновременной игры на 160 досках, любезно распрощался до вечера и отправился в клуб "Картонажник" на свидание с Ипполитом Матвеевичем.

   -- Я голодаю! -- сказал Воробьянинов трескучим голосом.

   Он уже сидел за кассовым окошечком, но не собрал еще ни одной копейки и не мог купить даже фунта хлеба. Перед ним лежала проволочная зеленая корзиночка, предназначенная для сбора. В такие корзиночки в домах средней руки кладут ножи и вилки.

   -- Слушайте, Воробьянинов, -- закричал Остап, -- прекратите часа на полтора кассовые операции. Идем обедать в Нарпит. По дороге обрисую ситуацию. Кстати, вам нужно побриться и почиститься. У вас просто босяцкий вид. У гроссмейстера не может быть таких подозрительных знакомых.

   -- Ни одного билета не продал, -- сообщил Ипполит Матвеевич.

   -- Не беда. К вечеру набегут. Город мне уже пожертвовал двадцать рублей на организацию международного шахматного турнира.

   -- Так зачем же нам сеанс одновременной игры? -- зашептал администратор. -- Ведь побить могут. А с двадцатью рублями мы сейчас же можем сесть на пароход, как раз "Карл Либкнехт" сверху пришел, спокойно ехать в Сталинград и ждать там приезда театра. Авось в Сталинграде удастся вскрыть стулья. Тогда мы -- богачи, и все принадлежит нам.

   -- На голодный желудок нельзя говорить такие глупые вещи. Это отрицательно влияет на мозг. За двадцать рублей мы, может быть, до Сталинграда и доедем. А питаться на какие деньги? Витамины, дорогой товарищ предводитель, даром никому не даются. Зато с экспансивных васюкинцев можно будет сорвать за лекцию и сеанс рублей тридцать.

   -- Побьют! -- горько сказал Воробьянинов.

   -- Конечно, риск есть. Могут баки набить. Впрочем, у меня есть одна мыслишка, которая вас-то обезопасит, во всяком случае. Но об этом после. Пока что идем вкусить от местных блюд.

   К шести часам вечера сытый, выбритый и пахнущий одеколоном гроссмейстер вошел в кассу клуба "Картонажник". Сытый и выбритый Воробьянинов бойко торговал билетами.

   -- Ну, как? -- тихо спросил гроссмейстер.

   -- Входных тридцать и для игры -- двадцать, -- ответил администратор.

   -- Шестнадцать рублей. Слабо, слабо!

   -- Что вы, Бендер, смотрите, какая очередь стоит! Неминуемо побьют!

   -- Об этом не думайте. Когда будут бить -- будете плакать, а пока что не задерживайтесь! Учитесь торговать!

   Через час в кассе было тридцать пять рублей. Публика волновалась в зале.

   -- Закрывайте окошечко! Давайте деньги! -- сказал Остап. -- Теперь вот что. Нате вам пять рублей, идите на пристань, наймите лодку часа на два и ждите меня на берегу пониже амбара. Мы с вами совершим вечернюю прогулку. Обо мне не беспокойтесь. Я сегодня в форме.

   Гроссмейстер вошел в зал. Он чувствовал себя бодрым и твердо знал, что первый ход e2 -- e4 не грозит ему никакими осложнениями. Остальные ходы, правда, рисовались в совершенном уже тумане, но это нисколько не смущало великого комбинатора. У него был приготовлен совершенно неожиданный выход для спасения даже самой безнадежной партии.

   Гроссмейстер был встречен рукоплесканиями. Небольшой клубный зал был увешан разноцветными бумажными флажками. Неделю тому назад был вечер "Общества спасания на водах", о чем свидетельствовал также лозунг на стене: "Дело помощи утопающим - дело рук самих утопающих".

   Остап поклонился, протянул вперед руки, как бы отвергая не заслуженные им аплодисменты, и взошел на эстраду.

   -- Товарищи! -- сказал он прекрасным голосом. -- Товарищи и братья по шахматам, предметом моей сегодняшней лекции служит то, о чем я читал и, должен признаться, не без успеха в Нижнем Новгороде неделю тому назад. Предмет моей лекции -- плодотворная дебютная идея. Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея? Дебют, товарищи, -- это quasi una fantasia. А что такое, товарищи, значит идея? Идея, товарищи, -- это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму. Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо...

   Блондин в третьем ряду зарделся.

   -- А вон тот брюнет, допустим, хуже.

   Все повернулись и осмотрели также брюнета.

   -- Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блондин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил, если каждый индивидуум в отдельности не будет постоянно тренироваться в шашк... то есть я хотел сказать -- в шахматы... А теперь, товарищи, я расскажу вам несколько поучительных историй из практики наших уважаемых гипермодернистов Капабланки, Ласкера и доктора Григорьева.

   Остап рассказал аудитории несколько ветхозаветных анекдотов, почерпнутых еще в детстве из "Синего журнала", и этим закончил интермедию.

   Краткостью лекции все были слегка удивлены. И одноглазый не сводил своего единственного ока с гроссмейстеровой обуви.

   Однако начавшийся сеанс одновременной игры задержал растущее подозрение одноглазого шахматиста. Вместе со всеми он расставлял столы покоем. Всего против гроссмейстера сели играть тридцать любителей. Многие из них были совершенно растеряны и поминутно глядели в шахматные учебники, освежая в памяти сложные варианты, при помощи которых надеялись сдаться гроссмейстеру хотя бы после двадцать второго хода.

   Остап скользнул взглядом по шеренгам "черных", которые окружали его со всех сторон, по закрытой двери и неустрашимо принялся за работу. Он подошел к одноглазому, сидевшему за первой доской, и передвинул королевскую пешку с клетки е2 на клетку е4.

   Одноглазый сейчас же схватил свои уши руками и стал напряженно думать. По рядам любителей прошелестело:

   -- Гроссмейстер сыграл е2 -- е4.

   Остап не баловал своих противников разнообразием дебютов. На остальных двадцати девяти досках он проделал ту же операцию: перетащил королевскую пешку с е2 на е4. Один за другим любители хватались за волосы и погружались в лихорадочные рассуждения. Неиграющие переводили взоры за гроссмейстером. Единственный в городе фотограф-любитель уже взгромоздился было на стул и собирался поджечь магний, но Остап сердито замахал руками и, прервав свое течение вдоль досок, громко закричал:

   -- Уберите фотографа! Он мешает моей шахматной мысли!

   "С какой стати оставлять свою фотографию в этом жалком городишке. Я не люблю иметь дело с милицией", -- решил он про себя.

   Негодующее шиканье любителей заставило фотографа отказаться от своей попытки. Возмущение было так велико, что фотографа даже выперли из помещения.

   На третьем ходу выяснилось, что гроссмейстер играет восемнадцать испанских партий. В остальных двенадцати черные применили хотя и устаревшую, но довольно верную защиту Филидора. Если б Остап узнал, что он играет такие мудреные партии и сталкивается с такой испытанной защитой, он крайне бы удивился. Дело в том, что великий комбинатор играл в шахматы второй раз в жизни.

   Сперва любители, и первый среди них -- одноглазый, пришли в ужас. Коварство гроссмейстера было несомненно. С необычайной легкостью и, безусловно, ехидничая в душе над отсталыми любителями города Васюки, гроссмейстер жертвовал пешки, тяжелые и легкие фигуры направо и налево. Обхаянному на лекции брюнету он пожертвовал даже ферзя. Брюнет пришел в ужас и хотел было немедленно сдаться, но только страшным усилием воли заставил себя продолжать игру.

   Гром среди ясного неба раздался через пять минут.

   -- Мат! -- пролепетал насмерть перепуганный брюнет. -- Вам мат, товарищ гроссмейстер!

   Остап проанализировал положение, позорно назвал "ферзя" "королевой" и высокопарно поздравил брюнета с выигрышем. Гул пробежал по рядам любителей.

   "Пора рвать когти!" -- подумал Остап, спокойно расхаживая среди столов и небрежно переставляя фигуры.

   -- Вы неправильно коня поставили, товарищ гроссмейстер, -- залебезил одноглазый. -- Конь так не ходит.

   -- Пардон, пардон, извиняюсь, -- ответил гроссмейстер, -- после лекции я несколько устал!

   В течение ближайших десяти минут гроссмейстер проиграл еще десять партий.

   Удивленные крики раздавались в помещении клуба "Картонажник". Назревал конфликт. Остап проиграл подряд пятнадцать партий, а вскоре еще три. Оставался один одноглазый. В начале партии он от страха наделал множество ошибок и теперь с трудом вел игру к победному концу. Остап, незаметно для окружающих, украл с доски черную ладью и спрятал ее в карман.

   Толпа тесно сомкнулась вокруг играющих.

   -- Только что на этом месте стояла моя ладья! -- закричал одноглазый, осмотревшись. -- А теперь ее уже нет.

   -- Нет, значит, и не было! -- грубовато сказал Остап.

   -- Как же не было? Я ясно помню!

   -- Конечно, не было.

   -- Куда же она девалась? Вы ее выиграли?

   -- Выиграл.

   -- Когда? На каком ходу?

   -- Что вы мне морочите голову с вашей ладьей? Если сдаетесь, то так и говорите!

   -- Позвольте, товарищ, у меня все ходы записаны.

   -- Контора пишет! -- сказал Остап.

   -- Это возмутительно! -- заорал одноглазый. -- Отдайте мою ладью!

   -- Сдавайтесь, сдавайтесь, что это за кошки-мышки такие!

   -- Отдайте ладью!

   -- Дать вам ладью? Может быть, вам дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?

   С этими словами гроссмейстер, поняв, что промедление смерти подобно, зачерпнул в горсть несколько фигур и швырнул их в голову одноглазого противника.

   -- Товарищи! -- заверещал одноглазый. -- Смотрите все! Любителя бьют.

   Шахматисты города Васюки опешили.

   Не теряя драгоценного времени, Остап швырнул шахматную доску в керосиновую лампу и, ударяя в наступившей темноте по чьим-то челюстям и лбам, выбежал на улицу. Васюкинские любители, падая друг на друга, ринулись за ним.

   Был лунный вечер. Остап несся по серебряной улице легко, как ангел, отталкиваясь от грешной земли. Ввиду несостоявшегося превращения Васюков в центр мироздания бежать пришлось не среди дворцов, а среди бревенчатых домиков с наружными ставнями. Сзади неслись шахматные любители.

   -- Держите гроссмейстера! -- ревел одноглазый.

   -- Жулье! -- поддерживали остальные.

   -- Пижоны! -- огрызался гроссмейстер, увеличивая скорость.

   -- Караул! -- кричали изобиженные шахматисты.

   Остап запрыгал по лестнице, ведущей на пристань. Ему предстояло пробежать четыреста ступенек. На шестой площадке его уже поджидали два любителя, пробравшиеся сюда окольной тропинкой прямо по склону. Остап оглянулся. Сверху катилась собачьей стаей тесная группа разъяренных поклонников защиты Филидора. Отступления не было. Поэтому Остап побежал вперед.

   -- Вот я вас сейчас, сволочей! -- гаркнул он храбрецам-разведчикам, бросаясь с пятой площадки.

   Испуганные пластуны ухнули, переваливаясь за перила, и покатились куда-то в темноту бугров и склонов. Путь был свободен.

   -- Держите гроссмейстера! -- катилось сверху.

   Преследователи бежали, стуча по деревянной лестнице, как падающие кегельные шары.

   Выбежав на берег, Остап уклонился вправо, ища глазами лодку с верным ему администратором.

   Ипполит Матвеевич идиллически сидел в лодочке. Остап бухнулся на скамейку и яростно стал выгребать от берега. Через минуту в лодку полетели камни. Одним из них был подбит Ипполит Матвеевич. Немного повыше вулканического прыща у него вырос темный желвак. Ипполит Матвеевич упрятал голову в плечи и захныкал.

   -- Вот еще, шляпа! Мне чуть голову не оторвали. И я -- ничего. Бодр и весел. А если принять во внимание еще пятьдесят рублей чистой прибыли, то за одну гулю на вашей голове -- гонорар довольно приличный.

   Между тем преследователи, которые только сейчас поняли, что план превращения Васюков в Нью-Москву рухнул и что гроссмейстер увозит из города пятьдесят кровных васюкинских рублей, погрузились в большую лодку и с криками выгребли на середину реки. В лодку набилось человек тридцать. Всем хотелось принять личное участие в расправе с гроссмейстером. Экспедицией командовал одноглазый. Единственное его око сверкало в ночи, как маяк.

   -- Держи гроссмейстера! -- вопили в перегруженной барке.

   -- Ходу, Киса! -- сказал Остап. -- Если они нас догонят, я не смогу поручиться за целость вашего пенсне.

   Обе лодки шли вниз по течению. Расстояние между ними все уменьшалось. Остап выбивался из сил.

   -- Не уйдете, сволочи! -- кричали из барки.

   Остап не отвечал. Было некогда. Весла вырывались из воды. Вода потоками вылетала из-под беснующихся весел и попадала в лодку.

   -- Валяй! -- шептал Остап самому себе.

   Ипполит Матвеевич маялся. Барка торжествовала. Высокий ее корпус уже обходил лодочку концессионеров с левой руки, чтобы прижать гроссмейстера к берегу. Концессионеров ждала плачевная участь. Радость на барке была так велика, что все шахматисты перешли на правый борт, чтобы, поравнявшись с лодочкой, превосходными силами обрушиться на злодея-гроссмейстера.

   -- Берегите пенсне, Киса, -- в отчаянии крикнул Остап, бросая весла, -- сейчас начнется!

   -- Господа! -- воскликнул вдруг Ипполит Матвеевич петушиным голосом. -- Неужели вы будете нас бить?!

   -- Еще как! -- загремели васюкинские любители, собираясь прыгать в лодку.

   Но в это время произошло крайне обидное для честных шахматистов всего мира происшествие. Барка накренилась и правым бортом зачерпнула воду.

   -- Осторожней, -- пискнул одноглазый капитан.

   Но было уже поздно. Слишком много любителей скопилось на правом борту васюкинского дредноута. Переменив центр тяжести, барка не стала колебаться и в полном соответствии с законами физики перевернулась.

   Общий вопль нарушил спокойствие реки.

   -- Уау! -- протяжно стонали шахматисты.

   Целых тридцать любителей очутились в воде. Они быстро выплывали на поверхность и один за другим цеплялись за перевернутую барку. Последним причалил одноглазый.

   -- Пижоны! -- в восторге кричал Остап. -- Что же вы не бьете вашего гроссмейстера? Вы, если не ошибаюсь, хотели меня бить?

   Остап описал вокруг потерпевших крушение круг.

   -- Вы же понимаете, васюкинские индивидуумы, что я мог бы вас поодиночке утопить, но я дарую вам жизнь. Живите, граждане! Только, ради создателя, не играйте в шахматы! Вы же просто не умеете играть! Эх вы, пижоны, пижоны!.. Едем, Ипполит Матвеевич, дальше! Прощайте, одноглазые любители! Боюсь, что Васюки центром мироздания не станут! Я не думаю, чтобы мастера шахмат приехали бы к таким дуракам, как вы, даже если бы я их об этом просил! Прощайте, любители сильных шахматных ощущений! Да здравствует клуб четырех лошадей!

Глава XXXVIII. И др

   Утро застало концессионеров на виду Чебоксар. Остап дремал у руля. Ипполит Матвеевич сонно водил веслами по воде. От холодной ночи обоих подирала цыганская дрожь. На востоке распускались розовые бутоны. Пенсне Ипполита Матвеевича все светлело. Овальные стекла их заиграли. В них попеременно отразились оба берега. Семафор с левого берега изогнулся в двояковогнутом стекле так, будто бы у него болел живот. Синие купола Чебоксар плыли в стеклах Воробьянинова, словно корабли. Сад на востоке разрастался. Бутоны превратились в вулканы и принялись извергать лаву наилучших кондитерских окрасок. Птички на левом берегу учинили большой и громкий скандал. Золотая дужка пенсне вспыхнула и ослепила гроссмейстера. Взошло солнце.

   Остап раскрыл глаза и вытянулся, накреняя лодку и треща костями.

   -- С добрым утром, Киса, -- сказал он, давясь зевотой, -- я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, что оно горячим светом по чем-то там затрепетало...

   -- Пристань, -- доложил Ипполит Матвеевич.

   Остап вытащил путеводитель и справился.

   -- Судя по всему -- Чебоксары. Так, так... "Обращаем внимание на очень красиво расположенный г. Чебоксары"... Киса, он в самом деле красиво расположен?.. "В настоящее время в Чебоксарах 7702 жителя"... Киса! Давайте бросим погоню за бриллиантами и увеличим население Чебоксар до 7704 человек. А? Это будет очень эффектно... Откроем "Пти шво" и с этого "Пти шво" будем иметь верный гран-кусок хлеба... Ну-с, дальше... "Основанный в 1555 году, город сохранил несколько весьма интересных церквей. Помимо административных учреждений Чувашской республики, здесь имеются: рабочий факультет, партийная школа, педагогический техникум, две школы второй ступени, музей, научное общество и библиотека... На Чебоксарской пристани и на базаре можно видеть чувашей и черемис, выделяющихся своим внешним видом"...

   Но еще прежде, чем друзья приблизились к пристани, где можно было видеть чувашей и черемис, их внимание было привлечено к предмету, плывшему по течению впереди лодки.

   -- Стул! -- закричал Остап. -- Администратор! Наш стул плывет.

   Компаньоны подплыли к стулу. Он покачивался, вращался, погружался в воду, снова выплывал, удаляясь от лодки концессионеров. Вода свободно вливалась в его распоротое брюхо.

   Это был стул, вскрытый на "Скрябине" и теперь медленно направлявшийся в Каспийское море.

   -- Здорово, приятель! -- крикнул Остап. -- Давненько не виделись! Знаете, Воробьянинов, этот стул напоминает мне нашу жизнь. Мы тоже плывем по течению. Нас топят, мы выплываем, хотя, кажется, никого этим не радуем. Нас никто не любит, если не считать уголовного розыска, который тоже нас не любит. Никому до нас нет дела. Если бы вчера шахматным любителям удалось нас утопить, от нас остался бы только один протокол осмотра трупов: "Оба тела лежат ногами к юго-востоку, а головами к северо-западу. На теле рваные раны, нанесенные, по-видимому, каким-то тупым орудием"... Любители били бы нас, очевидно, шахматными досками. Орудие, что и говорить, туповатое... "Труп первый принадлежит мужчине лет пятидесяти пяти, одет в рваный люстриновый пиджак, старые брюки и старые сапоги. В кармане пиджака удостоверение на имя Конрада Карловича гр. Михельсона"... Вот, Киса, все, что о вас написали бы.

   -- А о вас бы что написали? -- сердито спросил Воробьянинов.

   -- О! Обо мне написали бы совсем другое. Обо мне написали бы так: "Труп второй принадлежит мужчине двадцати семи лет. Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка. Голова его с высоким лбом, обрамленным иссиня-черными кудрями, обращена к солнцу. Его изящные ноги, сорок второй номер ботинок, направлены к северному сиянию. Тело облачено в незапятнанные белые одежды, на груди золотая арфа с инкрустацией из перламутра и ноты романса "Прощай, ты, Новая Деревня". Покойный юноша занимался выжиганием по дереву, что видно из обнаруженного в кармане фрака удостоверения, выданного 23/VIII-24 г. кустарной артелью "Пегас и Парнас" за No 86/1562". И меня похоронят, Киса, пышно, с оркестром, с речами, и на памятнике моем будет высечено: "Здесь лежит известный теплотехник и истребитель Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, отец которого был турецко-подданный и умер, не оставив сыну своему Остап-Сулейману ни малейшего наследства. Мать покойного была графиней и жила нетрудовыми доходами".

   Разговаривая подобным образом, концессионеры приткнулись к чебоксарскому берегу.

   Вечером, увеличив капитал на пять рублей продажей васюкинской лодки, друзья погрузились на теплоход "Урицкий" и поплыли в Сталинград, рассчитывая обогнать по дороге медлительный тиражный пароход и встретиться с труппой колумбовцев в Сталинграде.

   Светящийся гигант понес компаньонов вниз по реке. Миновали Мариинский посад, Казань, Тетюши, Ульяновск, Сенгилей, село Новодевичье и перед вечером второго дня пути подошли к Жигулям.

   Сто раз в этом романе наступал вечер, падало солнце и сияла звезда, но ни разу еще в этом романе вечер не был наполнен такой кротостью и предчувствием великих событий, как этот.

   Палубы "Урицкого" наполнились оранжевой под заходящим солнцем толпой пассажиров. Невысокие Жигулевские горы мощно зеленели с правой стороны. Волнение охватило души пассажиров.

   Остап, чудом пробившийся из своего третьего класса к носу парохода, извлек путеводитель и узнал из него, что путь вдоль Жигулей представляет исключительное удовольствие.

   -- "Пароход, -- прочел Остап вслух, -- проходит близ самого берега, разрезая падающие в реку тени береговых вершин. Густой ковер зеленой в различных оттенках растительности манит путника углубиться в девственную толщу лесов, чтобы насладиться прекрасным воздухом, полюбоваться открывающимися далями и мощной здесь красавицей Волгой и вспомнить далекое прошлое, когда неорганизованные бунтарские элементы..."

   Пассажиры сгрудились вокруг Остапа.

   -- "неорганизованные бунтарские элементы, бессильные переустроить сложившийся общественный уклад, "гуляли" тут, наводя страх на купцов и чиновников, неизбежно стремившихся к Волге как важному торговому пути. Недаром народная память до сих пор сохранила немало легенд, песен и сказок, связанных с бывавшими в Жигулях Ермаком Тимофеевичем, Иваном Кольцом, Степаном Разиным и др."

   -- И др! -- повторил Остап, очарованный вечером.

   -- И др! -- застонала толпа, вглядываясь в сумеречные очертания Молодецкого кургана.

   -- И др-р! -- загудела пароходная сирена, взывая к пространству, к легендам, песням и сказкам, покоящимся на вершинах Жигулей.

   Луна поднялась, как детский воздушный шар. Девья гора осветилась.

   Это было свыше сил человеческих.

   Из недр парохода послышалось желудочное урчание гитары, и страстный женский голос запел:

  

   Из-за острова на стрежень,

   На простор речной волны,

   Выплывают расписные

   Стеньки Разина челны...

  

   Сочувствующие голоса подхватили песню. Энтузиазм овладевал пароходом. Все вспоминали "далекое прошлое, когда неорганизованные бунтарские элементы гуляли тут, наводя страх"...

   Луна и Жигули производили обычное и неотразимое душой человеческой впечатление.

   Когда "Урицкий" проходил мимо Двух братьев, пели уже все. Гитары давно не было слышно. Все покрывалось громовыми раскатами:

  

   Свадьбу но-о-о-овую справля-а-а-а...

  

   На глазах чувствительных пассажиров первого класса стояли слезы лунного цвета. Из машинного отделения, заглушая стук машин, неслось:

  

   Он весе-о-о-олый и хмельно-о-о-ой.

  

   Второй класс, мечтательно разместившийся на корме, подпускал душевности:

  

   Позади их слышен ропот:

   -- Нас на бабу променял.

   Только ночь с ней провозжа-а-ался...

  

   -- Провозжался, провозжался, провозжался! -- с недоумением загудела Лысая гора.

   -- "Провозжался! -- пели и в третьем классе. -- Сам наутро бабой стал".

   К этому времени "Урицкий" нагнал тиражный пароход. Издали можно было подумать, что на пароходе происходит матросский бунт -- раздавались стоны, проклятия и предсмертные хрипы. Казалось, что на "Скрябине" уже разбиты бочки с ромом, повешены на реях гр. пассажиры первого и второго классов, а капитан с пробитым черепом валяется у двери с табличкой "Отдел взаимных расчетов".

   На самом же деле и матросы, и пассажиры первого, второго и третьего классов с необыкновенным грохотом и выразительностью выводили последний куплет:

  

   Что ж вы, черти, приуныли?

   Эй ты, Филька, черт, пляши!

   Грянем, бра-а-а-атцы, удалу-у-ую...

  

   И даже капитан, стоя на мостике и не отводя взора с Царева кургана, вопил в лунные просторы:

  

   Грянем, бра-а-атцы, удалу-у-ую

   На помин ее души!

  

   -- Ее души! -- пел кинооператор Полкан, тряся гривой и вцепившись в поручни.

   -- Ее души! -- ворковали Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд.

   -- Ее души! -- взывал Симбиевич-Синдиевич.

   -- Ее души! -- заливались служащие, резвость которых в этот благоуханный вечер не была заключена в рамки служебных отношений.

   И капитан, старый речной волк, зарыдал, как дитя. Тридцать лет он водил пароходы мимо Жигулей и каждый раз рыдал, как дитя. Так как в навигацию он совершал не менее двадцати рейсов, то за тридцать лет, таким образом, ему удалось всплакнуть шестьсот раз.

   Нужно ли еще какое-нибудь доказательство неотразимости грустной красоты Жигулей?

   Поравнявшийся со "Скрябиным" "Урицкий" находился в центре песенного циклона. Пассажиры скопом бросали персидскую княжну за борт.

   Набежали пароходы местного сообщения, наполненные здешними жителями, выросшими на виду Жигулей. Тем не менее местные жители тоже пели "Стеньку Разина".

  

   Не вида-а-али вы пода-арка

   От донско-ого ка-а-зака-а-а...

  

   Светились буи, отражались в воде четырехугольные окна пароходных салонов, мигали фонарики пароходов местного сообщения. Гремели песни, и казалось, что на реке дают бал.

   "Урицкий" легко обошел тиражный пароход. Концессионеры смотрели на свое первое плавучее пристанище с надеждой. Там, в огнях, среди запретительных надписей и служебной суеты, в каюте режиссера стояли три стула. "Скрябин" медленно отдалялся и до самой Самары были видны его огни.

  

   В Сталинграде концессионеры ждали театр Колумба две недели. За это время они несколько раз доходили до самого бедственного положения. Если бы не бюро любовных писем, учрежденное великим комбинатором на базаре, концессионерам пришлось бы умереть с голоду.

   Бюро ко времени приезда театра завело уже обширную клиентуру среди домработниц, и Остап начинал опасаться визита милиции. Жить, однако, пришлось скромно, прикапливая деньги на возможные расходы по изъятию стульев.

   "Скрябин" пришел под звуки оркестра в начале июля. Друзья встретили его, прячась за ящики на пристани. Перед разгрузкой на пароходе состоялся последний тираж. Разыграли крупные выигрыши.

   Стульев пришлось ждать часа четыре. Сначала с парохода повалили колумбовцы и тиражные служащие. Среди них выделялось сияющее лицо Персицкого.

   Сидя в засаде, концессионеры слышали его крики:

   -- Да! Моментально еду в Москву! Телеграмму уже послал! И знаете какую? "Ликую с вами". Пусть догадываются!

   Потом Персицкий сел в прокатный автомобиль, предварительно осмотрев его со всех сторон и пощупав радиатор, и уехал, провожаемый почему-то криками "Ура!".

   После того, как с парохода был выгружен гидравлический пресс, стали выносить колумбовское вещественное оформление. Стулья вынесли, когда уже стемнело. Колумбовцы погрузились в пять пароконных фургонов и, весело крича, покатили прямо на вокзал.

   -- Кажется, в Сталинграде они играть не будут, -- сказал Ипполит Матвеевич.

   Это озадачило Остапа.

   -- Придется ехать, -- решил он, -- а на какие деньги ехать? Впрочем, идем на вокзал, а там будет видно.

   На вокзале выяснилось, что театр едет в Пятигорск через Ростов -- Минеральные Воды. Денег у концессионеров хватало только на один билет.

   -- Вы умеете ездить зайцем? -- спросил Остап Воробьянинова.

   -- Я попробую, -- робко сказал Ипполит Матвеевич.

   -- Черт с вами! Лучше уж не пробуйте! Прощаю вам еще раз. Так и быть -- зайцем поеду я.

   Для Ипполита Матвеевича был куплен билет в бесплацкартном жестком вагоне, в котором бывший предводитель и прибыл на уставленную олеандрами в зеленых кадках станцию "Минеральные воды" Северо-Кавказских железных дорог. Воробьянинов ступил на каменистую платформу станции и, стараясь не попадаться на глаза выгружавшимся из поезда колумбовцам, стал искать Остапа.

   Давно уже театр уехал в Пятигорск, разместясь в новеньких дачных вагончиках, а Остапа все не было. Он приехал только вечером и нашел Воробьянинова в полном расстройстве.

   -- Где вы были? -- простонал предводитель. -- Я так измучился.

   -- Это вы-то измучились, разъезжая с билетом в кармане? А я, значит, не измучился? Это не меня, следовательно, согнали с буферов вашего поезда в Тихорецкой? Это, значит, не я сидел там три часа, как дурак, ожидая товарного поезда с пустыми нарзанными бутылками? Вы -- свинья, гражданин предводитель! Где театр?

   -- В Пятигорске.

   -- Едем! Я кое-что накропал по дороге. Чистый доход выражается в трех рублях. Это, конечно, немного, но на первое обзаведение нарзаном и железнодорожными билетами хватит.

   Дачный поезд, бренча, как телега, в пятьдесят минут дотащил путешественников до Пятигорска. Мимо Змейки и Бештау концессионеры прибыли к подножию Машука.

Глава XXXIX. Вид на малахитовую лужу

   Был воскресный вечер. Все было чисто и умыто. Даже Машук, поросший кустами и рощицами, казалось, был тщательно расчесан и струил запах горного вежеталя.

   Белые штаны самого разнообразного свойства мелькали по игрушечному перрону: штаны из рогожки, чертовой кожи, коломянки, парусины и нежной фланели. Здесь ходили в сандалиях и рубашечках "апаш". Концессионеры в тяжелых грязных сапожищах, тяжелых пыльных брюках, горячих жилетах и раскаленных пиджаках чувствовали себя чужими. Среди всего многообразия веселеньких ситчиков, которыми щеголяли курортные девицы, самым светлейшим и самым элегантным был костюм начальницы станции. На удивление всем приезжим, начальником станции была женщина. Рыжие кудри вырывались из-под красной фуражки с двумя серебряными галунами на околыше. Она носила белый форменный китель и белую юбку.

   Налюбовавшись начальницей, прочитав свеженаклеенную афишу о гастролях в Пятигорске театра Колумба и выпив два пятикопеечных стакана нарзану, путешественники проникли в город на трамвае линии "Вокзал -- Цветник". За вход в "Цветник" с них взяли десять копеек.

   В "Цветнике" было много музыки, много веселых людей и очень мало цветов. В белой раковине симфонический оркестр исполнял "Пляску комаров". В Лермонтовской галерее продавали нарзан. Нарзаном торговали в киосках и вразнос.

   Никому не было дела до двух грязных искателей бриллиантов.

   -- Эх, Киса, -- сказал Остап, -- мы чужие на этом празднике жизни.

   Первую ночь на курорте концессионеры провели у нарзанного источника.

   Только здесь, в Пятигорске, когда театр Колумба ставил третий раз перед изумленными горожанами свою "Женитьбу", компаньоны поняли всю трудность погони за сокровищами. Проникнуть в театр, как они предполагали, было невозможно. За кулисами ночевали Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд, марочная диета которых не позволяла им жить в гостинице. Так проходили дни, и друзья выбивались из сил, ночуя у места дуэли Лермонтова и прокармливаясь переноской багажа туристов-середнячков.

   На шестой день Остапу удалось свести знакомство с монтером Мечниковым, заведующим гидропрессом. К этому времени Мечников, из-за отсутствия денег каждодневно похмелявшийся нарзаном из источника, пришел в ужасное состояние и, по наблюдению Остапа, продавал на рынке кое-какие предметы из театрального реквизита. Окончательная договоренность была достигнута на утреннем возлиянии у источника. Монтер Мечников называл Остапа дусей и соглашался.

   -- Можно, -- говорил он, -- это всегда можно, дуся. С нашим удовольствием, дуся.

   Остап сразу же понял, что монтер великий дока.

   Договаривающиеся стороны заглядывали друг другу в глаза, обнимались, хлопали друг друга по спине и вежливо смеялись.

   -- Ну! -- сказал Остап. -- За все дело десятку!

   -- Дуся! -- удивился монтер. -- Вы меня озлобляете. Я человек, измученный нарзаном.

   -- Сколько же вы хотели?

   -- Положите полста. Ведь имущество-то казенное. Я человек измученный.

   -- Хорошо! Берите двадцать! Согласны? Ну, по глазам вижу, что согласны.

   -- Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон.

   -- Хорошо излагает, собака, -- шепнул Остап на ухо Ипполиту Матвеевичу. -- Учитесь.

   -- Когда же вы стулья принесете?

   -- Стулья против денег.

   -- Это можно, -- сказал Остап, не думая.

   -- Деньги вперед, -- заявил монтер, -- утром деньги -- вечером стулья, или вечером деньги, а на другой день утром -- стулья.

   -- А может быть, сегодня стулья, а завтра деньги? -- пытал Остап.

   -- Я же, дуся, человек измученный. Такие условия душа не принимает!

   -- Но ведь я, -- сказал Остап, -- только завтра получу деньги по телеграфу.

   -- Тогда и разговаривать будем, -- заключил упрямый монтер, -- а пока, дуся, счастливо оставаться у источника. А я пошел. У меня с прессом работы много. Симбиевич за глотку берет. Сил не хватает. А одним нарзаном разве проживешь?

   И Мечников, великолепно освещенный солнцем, удалился.

   Остап строго посмотрел на Ипполита Матвеевича.

   -- Время, -- сказал он, -- которое мы имеем, -- это деньги, которых мы не имеем. Киса, мы должны делать карьеру. Сто пятьдесят тысяч рублей и ноль ноль копеек лежат перед нами. Нужно только двадцать рублей, чтобы сокровище стало нашим. Тут не надо брезговать никакими средствами. Пан или пропал. Я выбираю пана, хотя он и явный поляк.

   Остап задумчиво обошел кругом Ипполита Матвеевича.

   -- Снимите пиджак, предводитель, поживее, -- сказал он неожиданно.

   Остап принял из рук удивленного Ипполита Матвеевича пиджак, бросил его наземь и принялся топтать пыльными штиблетами.

   -- Что вы делаете? -- завопил Воробьянинов. -- Этот пиджак я ношу уже пятнадцать лет, и он все как новый!

   -- Не волнуйтесь! Он скоро не будет как новый! Дайте шляпу! Теперь посыпьте брюки пылью и оросите их нарзаном. Живо!

   Ипполит Матвеевич через несколько минут стал грязным до отвращения.

   -- Теперь вы дозрели и приобрели полную возможность зарабатывать деньги честным трудом.

   -- Что же я должен делать? -- слезливо спросил Воробьянинов.

   -- Французский язык знаете, надеюсь?

   -- Очень плохо. В пределах гимназического курса.

   -- Гм... Придется орудовать в этих пределах. Сможете ли вы сказать по-французски следующую фразу: "Господа, я не ел шесть дней"?

   -- Мосье, -- начал Ипполит Матвеевич, запинаясь, -- мосье, гм, гм... же не, что ли, же не манж па... шесть, как оно, ен, де, труа, катр, сенк, сис... сис... жур. Значит -- же не манж па сис жур!

   -- Ну и произношение у вас, Киса! Впрочем, что от нищего требовать. Конечно, нищий в европейской России говорит по-французски хуже, чем Мильеран. Ну, Кисуля, а в каких пределах вы знаете немецкий язык?

   -- Зачем мне это все? -- воскликнул Ипполит Матвеевич.

   -- Затем, -- сказал Остап веско, -- что вы сейчас пойдете к "Цветнику", станете в тени и будете на французском, немецком и русском языках просить подаяние, упирая на то, что вы бывший член Государственной думы от кадетской фракции. Весь чистый сбор поступит монтеру Мечникову. Поняли?

   Ипполит Матвеевич мигом преобразился. Грудь его выгнулась, как Дворцовый мост в Ленинграде, глаза метнули огонь, и из ноздрей, как показалось Остапу, повалил густой дым. Усы медленно стали приподниматься.

   -- Ай-яй-яй, -- сказал великий комбинатор, ничуть не испугавшись. -- Посмотрите на него. Не человек, а какой-то конек-горбунок.

   -- Никогда, -- принялся вдруг чревовещать Ипполит Матвеевич, -- никогда Воробьянинов не протягивал руку...

   -- Так протянете ноги, старый дуралей! -- закричал Остап. -- Вы не протягивали руки?

   -- Не протягивал.

   -- Как вам понравится этот альфонсизм? Три месяца живет на мой счет! Три месяца я кормлю его, пою и воспитываю, и этот альфонс становится теперь в третью позицию и заявляет, что он... Ну! Довольно, товарищ! Одно из двух: или вы сейчас же отправитесь к "Цветнику" и приносите к вечеру десять рублей, или я вас автоматически исключаю из числа пайщиков-концессионеров. Считаю до пяти. Да или нет? Раз...

   -- Да, -- пробормотал предводитель.

   -- В таком случае повторите заклинание.

   -- Месье, же не манж па сис жур. Гебен мир зи битте этвас копек ауф дем штюк брод. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы.

   -- Еще раз. Жалостнее.

   Ипполит Матвеевич повторил.

   -- Ну, хорошо. У вас талант к нищенству заложен с детства. Идите. Свидание у источника в полночь. Это, имейте в виду, не для романтики, а просто вечером больше подают.

   -- А вы, -- спросил Ипполит Матвеевич, -- куда пойдете?

   -- Обо мне не беспокойтесь. Я действую, как всегда, в самом трудном месте.

   Друзья разошлись.

   Остап сбегал в писчебумажную лавчонку, купил там на последний гривенник квитанционную книжку и около часу сидел на каменной тумбе, перенумеровывая квитанции и расписываясь на каждой из них.

   -- Прежде всего -- система, -- бормотал он, -- каждая общественная копейка должна быть учтена.

   Великий комбинатор двинулся стрелковым шагом по горной дороге, ведущей вокруг Машука к месту дуэли Лермонтова с Мартыновым. Мимо санаториев и домов отдыха, обгоняемый автобусами и пароконными экипажами, Остап вышел к Провалу.

   Небольшая, высеченная в скале галерея вела в конусообразный (конусом кверху) провал. Галерея кончалась балкончиком, стоя на котором можно было увидеть на дне провала небольшую лужицу малахитовой зловонной жидкости. Этот Провал считается достопримечательностью Пятигорска, и поэтому за день его посещает немалое число экскурсий и туристов-одиночек.

   Остап сразу же выяснил, что Провал для человека, лишенного предрассудков, может явиться доходной статьей.

   "Удивительное дело, -- размышлял Остап, -- как город не догадался до сих пор брать гривенники за вход в Провал. Это, кажется, единственное, куда пятигорцы пускают туристов без денег. Я уничтожу это позорное пятно на репутации города, я исправлю досадное упущение".

   И Остап поступил так, как подсказывали ему разум, здоровый инстинкт и создавшаяся ситуация.

   Он остановился у входа в Провал и, трепля в руках квитанционную книжку, время от времени вскрикивал:

   -- Приобретайте билеты, граждане. Десять копеек! Дети и красноармейцы бесплатно! Студентам -- пять копеек! Не членам профсоюза -- тридцать копеек.

   Остап бил наверняка. Пятигорцы в Провал не ходили, а с советского туриста содрать десять копеек за вход "куда-то" не представляло ни малейшего труда. Часам к пяти набралось уже рублей шесть. Помогли не члены союза, которых в Пятигорске было множество. Все доверчиво отдавали свои гривенники, и один румяный турист, завидя Остапа, сказал жене торжествующе:

   -- Видишь, Танюша, что я тебе вчера говорил? А ты говорила, что за вход в Провал платить не нужно. Не может этого быть! Правда, товарищ?

   -- Совершеннейшая правда, -- подтвердил Остап, -- этого быть не может, чтоб не брать за вход. Членам союза -- десять копеек. Дети и красноармейцы бесплатно. Студентам -- пять копеек и не членам профсоюза -- тридцать копеек.

   Перед вечером к Провалу подъехала на двух линейках экскурсия харьковских милиционеров. Остап испугался и хотел было притвориться невинным туристом, но милиционеры так робко столпились вокруг великого комбинатора, что пути к отступлению не было. Поэтому Остап закричал довольно твердым голосом:

   -- Членам союза -- десять копеек, но так как представители милиции могут быть приравнены к студентам и детям, то с них по пять копеек.

   Милиционеры заплатили, деликатно осведомившись, с какой целью взимаются пятаки.

   -- С целью капитального ремонта Провала, -- дерзко ответил Остап, -- чтоб не слишком проваливался.

   В то время как великий комбинатор ловко торговал видом на малахитовую лужу, Ипполит Матвеевич, сгорбясь и погрязая в стыде, стоял под акацией и, не глядя на гуляющих, жевал три врученные ему фразы:

   -- Месье, же не манж... Гебен зи мир битте... Подайте что-нибудь депутату Государственной думы...

   Подавали не то чтоб мало, но как-то невесело. Однако, играя на чисто парижском произношении слова "манж" и волнуя души бедственным положением бывшего члена Госдумы, удалось нахватать медяков рубля на три.

   Под ногами гуляющих трещал гравий. Оркестр с небольшими перерывами исполнял Штрауса, Брамса и Грига. Светлая толпа, лепеча, катилась мимо старого предводителя и возвращалась вспять. Тень Лермонтова незримо витала над гражданами, вкушавшими на веранде буфета мацони. Пахло одеколоном и нарзанными газами.

   -- Подайте бывшему члену Государственной думы! -- бормотал предводитель.

   -- Скажите, вы в самом деле были членом Государственной думы? -- раздалось над ухом Ипполита Матвеевича. -- И вы действительно ходили на заседания? Ах! Ах! Высокий класс!

   Ипполит Матвеевич поднял лицо и обмер. Перед ним прыгал, как воробушек, толстенький Авессалом Владимирович Изнуренков. Он сменил коричневатый лодзинский костюм на белый пиджак и серые панталоны с игривой искоркой. Он был необычайно оживлен и иной раз подскакивал вершков на пять от земли. Ипполита Матвеевича Изнуренков не узнал и продолжал засыпать его вопросами:

   -- Скажите, вы в самом деле видели Родзянко? Пуришкевич в самом деле был лысый? Ах! Ах! Какая тема! Высокий класс!

   Продолжая вертеться, Изнуренков сунул растерявшемуся предводителю три рубля и убежал. Но долго еще в "Цветнике" мелькали его толстенькие ляжки и чуть ли не с деревьев сыпалось:

   -- Ах! Ах! Не пой, красавица, при мне ты песни Грузии печальной! Ах! Ах! Напоминают мне оне иную жизнь и берег дальний!.. Ах! Ах! А по утру она вновь улыбалась!.. Высокий класс!..

   Ипполит Матвеевич продолжал стоять, обратив глаза к земле. И напрасно так стоял он. Он не видел многого.

   В чудном мраке пятигорской ночи по аллеям парка гуляла Эллочка Щукина, волоча за собой покорного, примирившегося с нею Эрнеста Павловича. Поездка на Кислые воды была последним аккордом в тяжелой борьбе с дочкой Вандербильда. Гордая американка недавно с развлекательной целью выехала в собственной яхте на Сандвичевы острова.

   -- Хо-хо! -- раздавалось в ночной тиши. -- Знаменито, Эрнестуля! Кр-р-расота!

   В буфете, освещенном многими лампами, сидел голубой воришка Альхен со своей супругой Сашхен. Щеки ее по-прежнему были украшены николаевскими полубакенбардами. Альхен застенчиво ел шашлык по-карски, запивая его кахетинским No 2, а Сашхен, поглаживая бакенбарды, ждала заказанной осетрины.

   После ликвидации второго дома Собеса (было продано все, включая даже туальденоровый колпак повара и лозунг: "Тщательно прожевывая пищу, ты помогаешь обществу") Альхен решил отдохнуть и поразвлечься. Сама судьба хранила этого сытого жулика. Он собирался в этот день поехать в Провал, но не успел. Это спасло его. Остап выдоил бы из робкого завхоза никак не меньше тридцати рублей.

   Ипполит Матвеевич побрел к источнику только тогда, когда музыканты складывали свои пюпитры, праздничная публика расходилась и только влюбленные парочки усиленно дышали в тощих аллейках "Цветника".

   -- Сколько насбирали? -- спросил Остап, когда согбенная фигура предводителя появилась у источника.

   -- Семь рублей двадцать девять копеек. Три рубля бумажкой. Остальные -- медь и немного серебра.

   -- Для первой гастроли дивно! Ставка ответственного работника! Вы меня умиляете, Киса! Но какой дурак дал вам три рубля, хотел бы я знать? Может быть, вы сдачи давали?

   -- Изнуренков дал.

   -- Да не может быть! Авессалом? Ишь ты -- шарик! Куда закатился! Вы с ним говорили? Ах, он вас не узнал!..

   -- Расспрашивал о Государственной думе! Смеялся!

   -- Вот видите, предводитель, нищим быть не так-то уж плохо, особенно при умеренном образовании и слабой постановке голоса!.. А вы еще кобенились, лорда хранителя печати ломали! Ну, Кисочка, и я провел время не даром. Пятнадцать рублей, как одна копейка. Итого -- хватит!

   На другое утро монтер получил деньги и вечером притащил два стула. Третий стул, по его словам, взять было никак невозможно. На нем звуковое оформление играло в карты.

   Для большей безопасности вскрытия друзья забрались почти на самую вершину Машука.

   Внизу прочными недвижимыми огнями светился Пятигорск. Пониже Пятигорска плохонькие огоньки обозначали станицу Горячеводскую. На горизонте двумя параллельными пунктирными линиями высовывался из-за горы Кисловодск.

   Остап глянул в звездное небо и вынул из кармана известные уже плоскогубцы.

Глава XL. Зеленый мыс

   Инженер Брунс сидел на каменной веранде дачи на Зеленом Мысу под большой пальмой, накрахмаленные листья которой бросали острые и узкие тени на бритый затылок инженера, на белую его рубашку и на гамбсовский стул из гарнитура генеральши Поповой, на котором томился инженер, дожидаясь обеда.

   Брунс вытянул толстые наливные губы трубочкой и голосом шаловливого карапуза протянул:

   -- Му-у-усик!

   Дача молчала.

   Тропическая флора ластилась к инженеру. Кактусы протягивали к нему свои ежовые рукавицы. Драцены гремели листьями. Бананы и саговые пальмы отгоняли мух с лысины инженера, розы, обвивающие веранду, падали к его сандалиям.

   Но все было тщетно. Брунс хотел обедать. Он раздраженно смотрел на перламутровую бухту и далекий мысик Батума и певуче призывал:

   -- Му-у-усик! Му-у-у-сик!

   Во влажном субтропическом воздухе звук быстро замирал. Ответа не было. Брунс представил себе большого коричневого гуся с шипящей жирной кожей и, не в силах сдержать себя, завопил:

   -- Мусик!!! Готов гусик?!

   -- Андрей Михайлович! -- закричал женский голос из комнаты. -- Не морочь мне голову!

   Инженер, свернувший уже привычные губы в трубочку, немедленно ответил:

   -- Мусик! Ты не жалеешь своего маленького мужика!

   -- Пошел вон, обжора! -- ответили из комнаты.

   Но инженер не покорился. Он собрался было продолжить вызовы гусика, которые он безуспешно вел уже два часа, но неожиданный шорох заставил его обернуться.

   Из черно-зеленых бамбуковых зарослей вышел человек в рваной синей косоворотке, опоясанный потертым витым шнурком с густыми кистями и в затертых полосатых брюках. На добром лице незнакомца топорщилась лохматая бородка. В руках он держал пиджак.

   Человек приблизился и спросил приятным голосом:

   -- Где здесь находится инженер Брунс?

   -- Я инженер Брунс, -- сказал заклинатель гусика неожиданным басом, -- чем могу?

   Человек молча повалился на колени. Это был отец Федор.

   -- Вы с ума сошли! -- воскликнул инженер, вскакивая. -- Встаньте, пожалуйста!

   -- Не встану, -- ответил отец Федор, водя головой за инженером и глядя на него ясными глазами.

   -- Встаньте!

   -- Не встану!

   И отец Федор осторожно, чтобы не было больно, стал постукивать головой о гравий.

   -- Мусик! Иди сюда! -- закричал испуганный инженер. -- Смотри, что делается. Встаньте, я вас прошу! Ну, умоляю вас!

   -- Не встану! -- повторил отец Федор.

   На веранду выбежала Мусик, тонко разбиравшаяся в интонациях мужа.

   Завидев даму, отец Федор, не подымаясь с колен, проворно переполз поближе к ней, поклонился в ноги и зачастил:

   -- На вас, матушка, на вас, голубушка, на вас уповаю!

   Тогда инженер Брунс покраснел, схватил просителя под мышки и, натужась, поднял его, чтобы поставить на ноги, но отец Федор схитрил и поджал ноги. Возмущенный Брунс потащил странного гостя в угол и насильно посадил его в полукресло (гамбсовское, отнюдь не из воробьяниновского особняка, но из гостиной генеральши Поповой).

   -- Не смею, -- забормотал отец Федор, кладя на колени попахивающий керосином пиджак булочника, -- не осмеливаюсь сидеть в присутствии высокопоставленных особ.

   И отец Федор сделал попытку снова пасть на колени.

   Инженер с печальным криком придержал отца Федора за плечи.

   -- Мусик! -- сказал он, тяжело дыша. -- Поговори с этим гражданином. Тут какое-то недоразумение.

   Мусик сразу взяла деловой тон.

   -- В моем доме, -- сказала она грозно, -- пожалуйста, не становитесь ни на какие колени!..

   -- Голубушка!.. -- умилился отец Федор. -- Матушка!..

   -- Никакая я вам не матушка. Что вам угодно?

   Поп залопотал что-то непонятное, но, видно, умилительное. Только после долгих расспросов удалось понять, что он, как особой милости, просит продать ему гарнитур из двенадцати стульев, на одном из которых он в настоящий момент сидит.

   Инженер от удивления выпустил из рук плечи отца Федора, который немедленно бухнулся на колени и стал по-черепашьи гоняться за инженером.

   -- Почему, -- кричал инженер, увертываясь от длинных рук отца Федора, -- почему я должен продать свои стулья? Сколько вы ни бухайтесь на колени, я ничего не могу понять!

   -- Да ведь это мои стулья! -- простонал отец Федор.

   -- То есть как это ваши? Откуда ваши? С ума вы спятили? Мусик! Теперь для меня все ясно! Это явный псих!

   -- Мои, -- униженно твердил отец Федор.

   -- Что ж, по-вашему, я у вас их украл? -- вскипел инженер. -- Украл? Слышишь, Мусик? Это какой-то шантаж!

   -- Ни боже мой, -- шепнул отец Федор.

   -- Если я их у вас украл, то требуйте судом и не устраивайте в моем доме пандемониума! Слышишь, Мусик! До чего доходит нахальство! Пообедать не дадут по-человечески!

   Нет, отец Федор не хотел требовать "свои" стулья судом. Отнюдь. Он знал, что инженер Брунс не крал у него стульев. О, нет. У него и в мыслях этого не было. Но эти стулья все-таки до революции принадлежали ему, отцу Федору, и они бесконечно дороги его жене, умирающей сейчас в Воронеже. Исполняя ее волю, а никак не по собственной дерзости, он позволил себе узнать местонахождение стульев и явиться к гражданину Брунсу. Отец Федор не просит подаяния. О, нет! Он достаточно обеспечен (небольшой свечной заводик в Самаре), чтобы усладить последние минуты жены покупкой старых стульев. Он готов не поскупиться и уплатить за весь гарнитур рублей двадцать.

   -- Что? -- крикнул инженер, багровея. -- Двадцать рублей? За прекрасный гостиный гарнитур? Мусик! Ты слышишь? Это все-таки псих! Ей-богу, псих!

   -- Я не псих. А единственно выполняя волю пославшей мя жены...

   -- О, ч-черт, -- сказал инженер, -- опять ползать начал. Мусик! Он опять ползает!

   -- Назначьте же цену! -- стенал отец Федор, осмотрительно биясь головой о ствол араукарии.

   -- Не портите дерева, чудак вы человек! Мусик, он, кажется, не псих. Просто, как видно, расстроен человек болезнью жены. Продать ему разве стулья? А? Отвяжется? А? А то он лоб разобьет.

   -- А мы на чем сидеть будем? -- спросила Мусик.

   -- Купим другие.

   -- Это за двадцать-то рублей?

   -- За двадцать я, положим, не продам. Положим, не продам я и за двести... А за двести пятьдесят продам.

   Ответом послужил страшный удар головой о драцену.

   -- Ну, Мусик, это мне уже надоело.

   Инженер решительно подошел к отцу Федору и стал диктовать ультиматум:

   -- Во-первых, отойдите от пальмы не менее чем на три шага. Во-вторых, немедленно встаньте. В-третьих, мебель я продам за двести пятьдесят рублей, не меньше. Такую и за триста не купишь.

   -- Не корысти ради, -- затянул отец Федор, поднявшись и отойдя на три шага от драцены. -- А токмо во исполнение воли больной жены.

   -- Ну, милый, моя жена тоже больна. Правда, Мусик, у тебя легкие не в порядке. Но я не требую на этом основании, чтобы вы... ну... продали мне, положим, ваш пиджак за тридцать копеек...

   -- Возьмите даром, -- пропел отец Федор.

   Инженер раздраженно махнул рукой и холодно сказал:

   -- Вы ваши шутки бросьте. Ни в какие рассуждения я больше не пускаюсь. Стулья оценены мною в двести пятьдесят рублей, и я не уступлю ни копейки.

   -- Пятьдесят! -- предложил отец Федор.

   -- Мусик! -- сказал инженер. -- Позови Багратиона. Пусть проводит гражданина!

   -- Не корысти ради...

   -- Багратион!

   Отец Федор в страхе бежал, а инженер пошел в столовую и сел за гусика. Любимая птица произвела на Брунса благотворное действие. Он начал успокаиваться.

   В тот момент, когда инженер, обмотав косточку папиросной бумагой, поднес гусиную ножку к розовому рту, в окне появилось умоляющее лицо отца Федора.

   -- Не корысти ради, -- сказал мягкий голос. -- Пятьдесят пять рублей.

   Инженер, не оглядываясь, зарычал. Отец Федор исчез.

   Весь день потом фигура отца Федора мелькала во всех концах дачи. То выбегала она из тени криптомерий, то возникала она в мандариновой роще, то перелетала через черный двор и, трепеща, уносилась к Ботаническому саду.

   Инженер весь день призывал Мусика, жаловался на психа и на головную боль. В наступившей тьме время от времени раздавался голос отца Федора.

   -- Сто тридцать восемь! -- кричал он откуда-то с неба.

   А через минуту голос его приходил со стороны дачи Думбасова.

   -- Сто сорок один, -- предлагал отец, -- не корысти ради, господин Брунс, а токмо...

   Наконец инженер не выдержал, вышел на середину веранды и, вглядываясь в темноту, начал размеренно кричать:

   -- Черт с вами! Двести рублей! Только отвяжитесь.

   Послышался шорох потревоженных бамбуков, тихий стон и удаляющиеся шаги. Потом все смолкло.

   В заливе барахтались звезды. Светляки догоняли отца Федора, кружились вокруг головы, обливая лицо его зеленоватым, медицинским светом.

   -- Ну и гусики теперь пошли! -- пробормотал инженер, входя в комнаты.

   Между тем отец Федор летел в последнем автобусе вдоль морского берега к Батуму. Под самым боком, со звуком перелистываемой книги, набегал легкий прибой, ветер ударял по лицу, и автомобильной сирене отвечало мяуканье шакалов.

   В этот же вечер отец Федор отправил в город N жене своей Катерине Александровне такую телеграмму:

   "Товар нашел вышли двести тридцать телеграфом продай что хочешь Федя".

   Два дня он восторженно слонялся у Брунсовой дачи, издали раскланивался с Мусиком и даже время от времени оглашал тропические дали криками:

   -- Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя супруги!

   На третий день деньги были получены с отчаянной телеграммой:

   "Продала все осталась без одной копейки целую и жду Евстигнеев все обедает Катя".

   Отец Федор пересчитал деньги, истово перекрестился, нанял фургон и поехал на Зеленый Мыс.

   Погода была сумрачная. С турецкой границы ветер нагонял тучи. Чорох курился. Голубая прослойка в небе все уменьшалась. Шторм доходил до шести баллов. Было запрещено купаться и выходить в море на лодках. Гул и гром стояли над Батумом. Шторм тряс берега.

   Достигши дачи инженера Брунса, отец Федор велел вознице-аджарцу в башлыке подождать и отправился за мебелью.

   -- Принес деньги я, -- сказал отец Федор, -- уступили бы малость.

   -- Мусик, -- застонал инженер. -- Я не могу больше.

   -- Да нет, я деньги принес, -- заторопился отец Федор, -- двести рублей. Как вы говорили.

   -- Мусик! Возьми у него деньги! Дай ему стулья! И пусть сделает все это поскорее. У меня мигрень!..

   Цель всей жизни была достигнута. Свечной заводик в Самаре сам лез в руки. Бриллианты сыпались в карманы, как семечки.

   Двенадцать стульев один за другим были погружены в фургон. Они очень походили на воробьяниновские, с тою только разницей, что обивка их была не ситцевая, в цветочках, а репсовая, синяя, в розовую полосочку.

   Нетерпение охватывало отца Федора. Под полою у него за витой шнурок был заткнут топорик. Отец Федор сел рядом с кучером и, поминутно оглядываясь на стулья, выехал к Батуму. Бодрые кони свезли отца Федора и его сокровища вниз на шоссейную дорогу, мимо ресторанчика "Финал", по бамбуковым столам и беседкам которого гулял ветер, мимо туннеля, проглатывавшего последние цистерны нефтяного маршрута, мимо фотографа, лишенного в этот хмурый денек обычной своей клиентуры, мимо вывески "Батумский ботанический сад" -- и повлекли, не слишком быстро, над самой линией прибоя. В том месте, где дорога соприкасалась с массивами, отца Федора обдавало солеными брызгами. Отбитые массивами от берега, волны оборачивались гейзерами, подымались к небу и медленно опадали.

   Толчки и взрывы прибоя накаляли смятенный дух отца Федора. Лошади, борясь с ветром, медленно приближались к Махинджаури. Куда хватал глаз, свистали и пучились мутные зеленые воды. До самого Батума трепалась белая пена прибоя, словно подол нижней юбки, выбившейся из-под платья неряшливой дамочки.

   -- Стой! -- закричал вдруг отец Федор вознице. -- Стой, мусульманин!

   И он, дрожа и спотыкаясь, стал выгружать стулья на пустынный берег. Равнодушный аджарец получил свою пятерку, хлестнул по лошадям и уехал. А отец Федор, убедившись, что вокруг никого нет, стащил стулья с обрыва на небольшой, сухой еще кусочек пляжа и вынул топорик.

   Минуту он находился в сомнении -- не знал, с какого стула начинать. Потом, словно лунатик, подошел к третьему стулу и зверски ударил топориком по спинке. Стул опрокинулся, не повредившись.

   -- Ага! -- крикнул отец Федор. -- Я т-тебе покажу!

   И он бросился на стул, как на живую тварь. Вмиг стул был изрублен в капусту. Отец Федор не слышал ударов топора о дерево, о репс и о пружины. В могучем реве шторма глохли, как в войлоке, все посторонние звуки.

   -- Ага! Ага! Ага! -- приговаривал отец Федор, рубя сплеча.

   Стулья выходили из строя один за другим. Ярость отца Федора все увеличивалась. Увеличивался и шторм. Иные волны добирались до самых ног отца Федора.

   От Батума до Синопа стоял великий шум. Море бесилось и срывало свое бешенство на каждом суденышке. Пароход "Ленин", чадя двумя своими трубами и тяжело оседая на корму, подходил к Новороссийску. Шторм вертелся в Черном море, выбрасывая тысячетонные валы на берега Трапезонта, Ялты, Одессы и Констанцы. За тишиной Босфора и Дарданелл гремело Средиземное море. За Гибралтарским проливом бился о Европу Атлантический океан. Сердитая вода опоясывала земной шар.

   А на батумском берегу стоял крохотный алчный человечек и, обливаясь потом, разрубал последний стул. Через минуту все было кончено. Отчаяние охватило отца Федора. Бросив остолбенелый взгляд на навороченную им гору ножек, спинок и пружин, отец Федор попятился назад. Волна схватила его за ноги. Отец Федор завизжал и, вымокший, бросился на шоссе. Большая волна грянулась о то место, где только что стоял отец Федор, и, катясь назад, увлекла с собою весь искалеченный гарнитур генеральши Поповой. Отец Федор уже не видел этого. Он брел по шоссе, согнувшись и прижимая к груди мокрый кулак.

   Он вошел в Батум, сослепу ничего не видя вокруг. Положение его было самое ужасное. За пять тысяч километров от дома, с двадцатью рублями в кармане доехать в родной город -- было положительно невозможно.

   Отец Федор миновал турецкий базар, на котором ему идеальным шепотом советовали купить пудру Коти, шелковые чулки и необандероленный сухумский табак, потащился к вокзалу и затерялся в толпе носильщиков.

Глава XLI. Под облаками

   Через три дня после сделки концессионеров с монтером Мечниковым театр Колумба выехал в Тифлис по железной дороге через Махачкалу и Баку. Все эти три дня концессионеры, не удовлетворившиеся содержимым вскрытых на Машуке двух стульев, ждали от Мечникова третьего, последнего из колумбовских стульев. Но монтер, измученный нарзаном, обратил все двадцать рублей на покупку простой водки и дошел до такого состояния, что содержался взаперти -- в бутафорской.

   -- Вот вам и Кислые воды! -- заявил Остап, узнав об отъезде театра. -- Сучья лапа этот монтер. Имей после этого дело с теаработниками!

   Остап стал гораздо суетливее, чем прежде. Шансы на отыскание сокровищ увеличились безмерно.

   -- В Тифлисе, -- сказал Остап, -- нам нечего лениться. Нужны деньги на поездку во Владикавказ. Оттуда мы поедем в Тифлис на автомобиле по Военно-Грузинской дороге. Очаровательные виды. Захватывающий пейзаж. Чудный горный воздух! И в финале -- всего сто пятьдесят тысяч рублей ноль ноль копеек. Есть смысл продолжать заседание.

   Но выехать из Минеральных Вод было не так-то легко. Воробьянинов оказался бездарным железнодорожным зайцем, и так как попытки его сесть в поезд оказались безуспешными, то ему пришлось выступить около "Цветника" в качестве бывшего попечителя учебного округа. Это имело весьма малый успех. Два рубля за двенадцать часов тяжелой и унизительной работы. Сумма, однако, достаточная для проезда во Владикавказ.

   В Беслане Остапа, ехавшего без билета, согнали с поезда, и великий комбинатор дерзко бежал за поездом версты три, грозя ни в чем не виновному Ипполиту Матвеевичу кулаком. После этого Остапу удалось вскочить на ступеньку медленно подтягивающегося к Кавказскому хребту поезда. С этой позиции Остап с любопытством взирал на развернувшуюся перед ним панораму кавказской горной цепи.

   Был четвертый час утра. Горные вершины осветились темно-розовым солнечным светом. Горы не понравились Остапу.

   -- Слишком много шику! -- сказал он. -- Дикая красота. Воображение идиота. Никчемная вещь.

   У Владикавказского вокзала приезжающих ждал большой открытый автобус Закавтопромторга, и ласковые люди говорили:

   -- Кто поедет по Военно-Грузинской дороге -- тех в город везем бесплатно.

   -- Куда же вы, Киса? -- сказал Остап. -- Нам в автобус. Пусть везут, раз бесплатно.

   Подвезенный автобусом к конторе Закавтопромторга, Остап, однако, не поспешил записаться на место в машине. Оживленно беседуя с Ипполитом Матвеевичем, он любовался опоясанной облаком Столовой горой и, находя, что гора действительно похожа на стол, быстро удалился.

   Во Владикавказе пришлось просидеть несколько дней. Но все попытки достать деньги на проезд по Военно-Грузинской дороге или совершенно не приносили плодов, или давали средства, достаточные лишь для дневного пропитания. Попытка взимать с граждан гривенники не удалась. Кавказский хребет был настолько высок и виден, что брать за его показ деньги не представлялось возможным. Его было видно почти отовсюду. Других же красот во Владикавказе не было. Что же касается Терека, то протекал он мимо "Трека", за вход в который деньги взимал город без помощи Остапа. Сбор подаяний, произведенный Ипполитом Матвеевичем, принес за два дня тринадцать копеек.

   Тогда Остап извлек из тайников своего походного пиджака колоду карт и, засев у дороги при выезде из города, затеял игру в три карты. Рядом с ним стоял проинструктированный Ипполит Матвеевич, который должен был играть роль восторженного зрителя, удивленного легкостью выигрыша. Позади друзей в облаках рисовались горные кряжи и снежные пики.

   -- Красненькая выиграет, черненькая проиграет! -- кричал Остап.

   Перед собравшейся толпой соплеменных гор, ингушей и осетинов в войлочных шляпах Остап бросал рубашками вверх три карты, из которых одна была красной масти и две -- черной. Любому гражданину предлагалось поставить на красненькую карту любую ставку. Угадавшему Остап брался уплатить на месте.

   -- Красненькая выиграет, черненькая проиграет! Заметил -- ставь! Угадал -- деньги забирай!

   Горцев тешила простота игры и легкость выигрыша. Красная карта на глазах у всех ложилась направо или налево, и не было никакого труда угадать, куда она легла.

   Зрители постепенно стали втягиваться в игру, и Остап для блезира уже проиграл копеек сорок. К толпе присоединился всадник в коричневой черкеске, в рыжей барашковой шапочке и с обычным кинжалом на впалом животе.

   -- Красненькая выиграет, черненькая проиграет! -- запел Остап, подозревая наживу. -- Заметил -- ставь! Угадал -- деньги забирай!

   Остап сделал несколько пассов и метнул карты.

   -- Вот она! -- крикнул всадник, соскакивая с лошади. -- Вон красненькая! Я хорошо заметил!

   -- Ставь деньги, кацо, если заметил, -- сказал Остап.

   -- Проиграешь! -- сказал горец.

   -- Ничего. Проиграю -- деньги заплачу, -- ответил Остап.

   -- Десять рублей ставлю.

   -- Поставь деньги.

   Горец распахнул полы черкески и вынул порыжелый кошель.

   -- Вот красненькая! Я хорошо видел.

   Игрок приподнял карту. Карта была черная.

   -- Еще карточку? -- спросил Остап, пряча выигрыш.

   -- Бросай.

   Остап метнул.

   Горец проиграл еще двадцать рублей. Потом еще тридцать. Горец во что бы то ни стало решил отыграться. Всадник пошел на весь проигрыш. Остап, давно не тренировавшийся в три карточки и утративший былую квалификацию, передернул на этот раз весьма неудачно.

   -- Отдай деньги! -- крикнул горец.

   -- Что?! -- закричал Остап. -- Люди видели! Никакого мошенства!

   -- Люди видели, не видели -- их дело. Я видел, ты карту менял, вместо красненькой черненькую клал! Давай деньги назад!

   С этими словами горец подступил к Остапу. Великий комбинатор стойко перенес первый удар по голове и дал ошеломляющую сдачу. Тогда на Остапа набросилась вся толпа. Ипполит Матвеевич убежал в город. Вспыльчивые ингуши били Остапа недолго. Они остыли так же быстро, как остывает ночью горный воздух. Через десять минут горец с отвоеванными общественными деньгами возвращался в свой аул, толпа возвратилась к будничным своим делам, а Остап, элегантно и далеко сплевывая кровь, сочившуюся из разбитой десны, поковылял на соединение с Ипполитом Матвеевичем.

   -- Довольно, -- сказал Остап, -- выход один: идти в Тифлис пешком. В пять дней мы пройдем двести верст. Ничего, папаша, очаровательные горные виды, свежий воздух... Нужны деньги на хлеб и любительскую колбаску. Можете прибавить к своему лексикону несколько итальянских фраз, это уж как хотите, но к вечеру вы должны насобирать не меньше двух рублей!.. Обедать сегодня не придется, дорогой товарищ. Увы! Плохие шансы!..

   Спозаранку концессионеры перешли мостик через Терек, обошли казармы и углубились в зеленую долину, по которой шла Военно-Грузинская дорога.

   -- Нам повезло, Киса, -- сказал Остап, -- ночью шел дождь, и нам не придется глотать пыль. Вдыхайте, предводитель, чистый воздух. Пойте. Вспоминайте кавказские стихи. Ведите себя как полагается!..

   Но Ипполит Матвеевич не пел и не вспоминал стихов. Дорога шла на подъем. Ночи, проведенные под открытым небом, напоминали о себе колотьем в боку, тяжестью в ногах, а любительская колбаса -- постоянной и мучительной изжогой. Он шел, склонившись набок, держа в руке пятифунтовый хлеб, завернутый во владикавказскую газету, и чуть волоча левую ногу.

   Опять идти! На этот раз в Тифлис, на этот раз по красивейшей в мире дороге. Ипполиту Матвеевичу было все равно. Он не смотрел по сторонам, как Остап. Он решительно не замечал Терека, который начинал уже погромыхивать на дне долины. И только сияющие под солнцем ледяные вершины что-то смутно ему напоминали -- не то блеск бриллиантов, не то лучшие глазетовые гробы мастера Безенчука.

   До первой почтовой станции -- Балты -- путники шли в сфере влияния Столовой горы. Ее плотный слоновый массив с прожилками снега шел за ними верст десять. Путников обогнал сначала легковой автомобиль Закавтопромторга, через полчаса -- автобус, везший не менее сорока туристов и не больше ста двадцати чемоданов.

   -- Кланяйтесь Казбеку! -- крикнул Остап вдогонку машине. -- Поцелуйте его в левый ледник!

   После автомобилей долго еще в горах пахло бензинным перегаром и разогретой резиной. Звонко бренча, обгоняли путников арбы горцев. Навстречу из-за поворота выехал фаэтон.

   В Балте Остап выдал Ипполиту Матвеевичу вершок колбасы и сам съел вершка два.

   -- Я кормилец семьи, -- сказал он, -- мне полагается усиленное питание.

   После Балты дорога вошла в ущелье и двинулась узким карнизом, высеченным в темных отвесных скалах. Спираль дороги завивалась кверху, и вечером концессионеры очутились на станции Ларс в тысяче метров над уровнем моря.

   Переночевали в бедном духане бесплатно и даже получили по стакану молока, прельстив хозяина и его гостей карточными фокусами.

   Утро было так прелестно, что даже Ипполит Матвеевич, спрыснутый горным воздухом, зашагал бодрее вчерашнего.

   За станцией Ларс сейчас же встала грандиозная стена Бокового хребта. Долина Терека замкнулась тут узкими теснинами. Пейзаж становился все мрачнее, а надписи на скалах многочисленнее. Там, где скалы так сдавили течение Терека, что пролет моста равен всего десяти саженям, там концессионеры увидели столько надписей на скалистых стенках ущелья, что Остап, забыв о величественности Дарьяльского ущелья, закричал, стараясь перебороть грохот и стоны Терека:

   -- Великие люди! Обратите внимание, предводитель. Видите, чуть повыше облака и несколько ниже орла. Надпись: "Коля и Мика, июль 1914 г." Незабываемое зрелище! Обратите внимание на художественность исполнения! Каждая буква величиною в метр и нарисована масляной краской! Где вы сейчас, Коля и Мика?

   Задумался и Ипполит Матвеевич.

   Где вы, Коля и Мика? И что вы теперь, Коля и Мика, делаете? Разжирели, наверное, постарели? Небось теперь и на четвертый этаж не подыметесь, не то что под облака -- имена свои рисовать.

   Где же вы, Коля, служите? Плохо служится, говорите? Золотое детство вспоминаете? Какое же оно у вас золотое? Это пачканье-то ущелий вы считаете золотым детством? Коля, вы ужасны! И жена ваша Мика противная женщина, хотя она виновата меньше вашего. Когда вы чертили свое имя, вися на скале, Мика стояла внизу на шоссе и глядела на вас влюбленными глазами. Тогда ей казалось, что вы второй Печорин. Теперь она знает, кто вы такой. Вы просто дурак! Да, да, все вы такие -- ползуны по красотам! Печорин, Печорин, а там, гляди, по глупости отчета сбалансировать не можете!

   -- Киса, -- продолжал Остап, -- давайте и мы увековечимся. Забьем Мике баки. У меня, кстати, и мел есть! Ей-богу, полезу сейчас и напишу: "Киса и Ося здесь были".

   И Остап, недолго думая, сложил на парапет, ограждавший шоссе от кипучей бездны Терека, запасы любительской колбасы и стал подниматься на скалу.

   Ипполит Матвеевич сначала следил за подъемом великого комбинатора, но потом рассеялся и, обернувшись, принялся разглядывать фундамент замка Тамары, сохранившийся на скале, похожей на лошадиный зуб.

   В это время, в двух верстах от концессионеров, со стороны Тифлиса в Дарьяльское ущелье вошел отец Федор. Он шел мерным солдатским шагом, глядя только вперед себя твердыми алмазными глазами и опираясь на высокую клюку с загнутым концом, как библейский первосвященник.

   На последние деньги отец Федор доехал до Тифлиса и теперь шагал на родину пешком, питаясь доброхотными даяниями. При переходе через Крестовый перевал (2345 метров над уровнем моря) его укусил орел. Отец Федор замахнулся на дерзкую птицу клюкою и пошел дальше. Он шел, запутавшись в облаках, и бормотал:

   -- Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены!

   Эту же фразу он повторял, войдя в Дарьяльское ущелье. Расстояние между врагами сокращалось. Поворотив за острый выступ, отец Федор налетел на старика в золотом пенсне.

   Ущелье раскололось в глазах отца Федора. Терек прекратил свой тысячелетний крик. Отец Федор узнал Воробьянинова. После страшной неудачи в Батуме, после того, как все надежды рухнули, новая возможность заполучить богатство повлияла на отца Федора необыкновенным образом.

   Он схватил Ипполита Матвеевича за тощий кадык и, сжимая пальцы, закричал охрипшим голосом:

   -- Куда девал сокровище убиенной тобою тещи?

   Ипполит Матвеевич, ничего подобного не ждавший, молчал, выкатив глаза так, что они почти соприкасались со стеклами пенсне.

   -- Говори! -- приказывал отец Федор. -- Покайся, грешник!

   Воробьянинов почувствовал, что теряет дыхание.

   Тут отец Федор, уже торжествовавший победу, увидел прыгавшего по скале Бендера. Технический директор спускался вниз, крича во все горло:

  

   Дробясь о мрачные скалы,

   Кипят и пенятся валы!..

  

   Великий испуг поразил сердце отца Федора. Он машинально продолжал держать предводителя за горло, но коленки у него затряслись.

   -- А, вот это кто?! -- дружелюбно закричал Остап. -- Конкурирующая организация!

   Отец Федор не стал медлить. Повинуясь благодетельному инстинкту, он схватил концессионную колбасу и хлеб и побежал прочь.

   -- Бейте его, товарищ Бендер, -- кричал с земли отдышавшийся Ипполит Матвеевич.

   -- Лови его! Держи!

   Остап засвистал и заулюлюкал.

   -- Тю-у-у! -- кричал он, пускаясь вдогонку. -- Битва при пирамидах или Бендер на охоте! Куда же вы бежите, клиент? Могу вам предложить хорошо выпотрошенный стул!

   Отец Федор не выдержал муки преследования и полез на совершенно отвесную скалу. Его толкало вверх сердце, поднимавшееся к самому горлу, и особенный, известный только одним трусам, зуд в пятках. Ноги сами отрывались от гранитов и несли своего повелителя вверх.

   -- У-у-у! -- кричал Остап снизу. -- Держи его!

   -- Он унес наши припасы! -- завопил Ипполит Матвеевич, подбегая к Остапу.

   -- Стой! -- загремел Остап. -- Стой, тебе говорю!

   Но это придало только новые силы изнемогшему было отцу Федору. Он взвился и в несколько скачков очутился сажен на десять выше самой высокой надписи.

   -- Отдай колбасу! -- взывал Остап. -- Отдай колбасу, дурак! Я все прощу!

   Отец Федор уже ничего не слышал. Он очутился на ровной площадке, забраться на которую не удавалось до сих пор ни одному человеку. Отцом Федором овладел тоскливый ужас. Он понял, что слезть вниз ему никак невозможно. Скала шла и опускалась на шоссе перпендикулярно, и об обратном спуске нечего было и думать. Он посмотрел вниз. Там бесновался Остап, и на дне ущелья поблескивало золотое пенсне предводителя.

   -- Я отдам колбасу! -- закричал отец Федор. -- Снимите меня!

   В ответ грохотал Терек и из замка Тамары неслись страстные крики. Там жили совы.

   -- Сними-ите меня! -- жалобно кричал отец Федор.

   Он видел все маневры концессионеров. Они бегали под скалой и, судя по жестам, мерзко сквернословили.

   Через час легший на живот и спустивший голову вниз отец Федор увидел, что Бендер и Воробьянинов уходят в сторону Крестового перевала.

   Спустилась быстрая ночь. В кромешной тьме и в адском гуле под самым облаком дрожал и плакал отец Федор. Ему уже не нужны были земные сокровища. Он хотел только одного -- вниз, на землю.

   Ночью он ревел так, что временами заглушал Терек, а утром подкрепился любительской колбасой с хлебом и сатанински хохотал над пробегавшими внизу автомобилями. Остаток дня он провел в созерцании гор и небесного светила -- солнца. Ночью он увидел царицу Тамару. Царица прилетела к нему из своего замка и кокетливо сказала:

   -- Соседями будем.

   -- Матушка! -- с чувством сказал отец Федор. -- Не корысти ради...

   -- Знаю, знаю, -- заметила царица, -- а токмо волею пославшей тя жены.

   -- Откуда ж вы знаете? -- удивился отец Федор.

   -- Да уж знаю. Заходили бы, сосед. В шестьдесят шесть поиграем! А?

   Она засмеялась и улетела, пуская в ночное небо шутихи.

   На третий день отец Федор стал проповедовать птицам. Он почему-то склонял их к лютеранству.

   -- Птицы, -- говорил он им звучным голосом, -- покайтесь в своих грехах публично!

   На четвертый день его показывали уже снизу экскурсантам.

   -- Направо -- замок Тамары, -- говорили опытные проводники, -- а налево живой человек стоит, а чем живет и как туда попал -- тоже неизвестно.

   -- И дикий же народ! -- удивлялись экскурсанты. -- Дети гор!

   Шли облака. Над отцом Федором кружились орлы. Самый смелый из них украл остаток любительской колбасы и взмахом крыла сбросил в пенящийся Терек фунта полтора хлеба.

   Отец Федор погрозил орлу пальцем и, лучезарно улыбаясь, прошептал:

   -- Птичка божия не знает ни заботы, ни труда, хлопотливо не свивает долговечного гнезда.

   Орел покосился на отца Федора, закричал "ку-ку-ре-ку" и улетел.

   -- Ах, орлуша, орлуша, большая ты стерва!

   Через десять дней из Владикавказа прибыла пожарная команда с надлежащим обозом и принадлежностями и сняла отца Федора.

   Когда его снимали, он хлопал руками и пел лишенным приятности голосом:

   И будешь ты цар-р-рицей ми-и-и-и-рра, подр-р-руга ве-е-ечная моя!

   И суровый Кавказ многократно повторил слова М. Ю. Лермонтова и музыку А. Рубинштейна.

   -- Не корысти ради, -- сказал отец Федор брандмейстеру, -- а токмо...

   Хохочущего священника на пожарной колеснице увезли в психиатрическую лечебницу.

Глава XLII. Землетрясение

   Как вы думаете, предводитель, -- спросил Остап, когда концессионеры подходили к селению Сиони, -- чем можно заработать в этой чахлой местности, находящейся на двухверстной высоте над уровнем моря?

   Ипполит Матвеевич молчал. Единственное занятие, которым он мог бы снискать себе жизненные средства, было нищенство, но здесь, на горных спиралях и карнизах, просить было не у кого.

   Впрочем, и здесь существовало нищенство, но нищенство совершенно особое -- альпийское. К каждому пробегавшему мимо селения автобусу или легковому автомобилю подбегали дети и исполняли перед движущейся аудиторией несколько па наурской лезгинки. После этого дети бежали за машиной, крича:

   -- Давай денги! Денги давай!

   Пассажиры швыряли пятаки и возносились к Крестовому перевалу.

   -- Святое дело, -- сказал Остап, -- капитальные затраты не требуются, доходы не велики, но в нашем положении ценны.

   К двум часам второго дня пути Ипполит Матвеевич, под наблюдением великого комбинатора, исполнил перед летучими пассажирами свой первый танец. Танец этот был похож на мазурку, но пассажиры, пресыщенные дикими красотами Кавказа, сочли его за лезгинку и вознаградили тремя пятаками. Перед следующей машиной, которая оказалась автобусом, шедшим из Тифлиса во Владикавказ, плясал и скакал сам технический директор.

   -- Давай деньги! Деньги давай! -- закричал он сердито.

   Смеющиеся пассажиры щедро вознаградили его прыжки. Остап собрал в дорожной пыли тридцать копеек. Но тут сионские дети осыпали конкурентов каменным градом. Спасаясь из-под обстрела, путники скорым шагом направились в ближний аул, где истратили заработанные деньги на сыр и чуреки.

   В этих занятиях концессионеры проводили свои дни. Ночевали они в горских саклях. На четвертый день они спустились по зигзагам шоссе в Кайшаурскую долину. Тут было жаркое солнце, и кости компаньонов, порядком промерзшие на Крестовом перевале, быстро отогрелись.

   Дарьяльские скалы, мрак и холод перевала сменились зеленью и домовитостью глубочайшей долины. Путники шли над Арагвой, спускались в долину, населенную людьми, изобилующую домашним скотом и пищей. Здесь можно было выпросить кое-что, что-то заработать или просто украсть. Это было Закавказье.

   Повеселевшие концессионеры пошли быстрее.

   В Пассанауре, в жарком богатом селении с двумя гостиницами и несколькими духанами, друзья выпросили чурек и залегли в кустах напротив гостиницы "Франция" с садом и двумя медвежатами на цепи. Они наслаждались теплом, вкусным хлебом и заслуженным отдыхом.

   Впрочем, скоро отдых был нарушен визгом автомобильных сирен, шорохом новых покрышек по кремневому шоссе и радостными возгласами. Друзья выглянули. К "Франции" подкатили цугом три однотипных новеньких автомобиля. Автомобили бесшумно остановились. Из первой машины выпрыгнул Персицкий. За ним вышел "Суд и быт", расправляя запыленные волосы. Потом из всех машин повалили члены автомобильного клуба газеты "Станок".

   -- Привал! -- закричал Персицкий. -- Хозяин! Пятнадцать шашлыков!

   Во "Франции" заходили сонные фигуры и раздались крики барана, которого волокли за ноги на кухню.

   -- Вы не узнаете этого молодого человека? -- спросил Остап. -- Это репортер со "Скрябина", один из критиков нашего транспаранта. С каким, однако, шиком они приехали. Что это значит?

   Остап приблизился к пожирателям шашлыка и элегантнейшим образом раскланялся с Персицким.

   -- Бонжур! -- сказал репортер. -- Где это я вас видел, дорогой товарищ? А-а-а! Припоминаю. Художник со "Скрябина"! Не так ли?

   Остап прижал руку к сердцу и учтиво поклонился.

   -- Позвольте, позвольте, -- продолжал Персицкий, обладавший цепкой памятью репортера. -- Не на вас ли это в Москве на Свердловской площади налетела извозчичья лошадь?

   -- Как же, как же! И еще, по вашему меткому выражению, я якобы отделался легким испугом.

   -- А вы тут как, по художественной части орудуете?

   -- Нет, я с экскурсионными целями.

   -- Пешком?

   -- Пешком. Специалисты утверждают, что путешествие по Военно-Грузинской дороге на автомобиле -- просто глупость!

   -- Не всегда глупость, дорогой мой, не всегда! Вот мы, например, едем не так-то уж глупо. Машинки, как видите, свои, подчеркиваю -- свои, коллективные. Прямое сообщение Москва -- Тифлис. Бензину уходит на грош. Удобство и быстрота передвижения. Мягкие рессоры. Европа!

   -- Откуда у вас все это? -- завистливо спросил Остап. -- Сто тысяч выиграли?

   -- Сто не сто, а пятьдесят выиграли.

   -- В девятку?

   -- На облигацию, принадлежащую автомобильному клубу.

   -- Да, -- сказал Остап, -- и на эти деньги вы купили автомобили?

   -- Как видите.

   -- Так-с. Может быть, вам нужен старшой? Я знаю одного молодого человека. Непьющий.

   -- Какой старшой?

   -- Ну такой... Общее руководство, деловые советы, наглядное обучение по комплексному методу... А?

   -- Я вас понимаю. Нет, не нужен.

   -- Не нужен?

   -- Нет. К сожалению. И художник также не нужен.

   -- В таком случае займите десять рублей!

   -- Авдотьин, -- сказал Персицкий. -- Будь добр, выдай этому гражданину за мой счет три рубля. Расписки не надо. Это лицо не подотчетное.

   -- Этого крайне мало, -- заметил Остап, -- но я принимаю. Я понимаю всю затруднительность вашего положения. Конечно, если бы вы выиграли сто тысяч, то, вероятно, заняли бы мне целую пятерку. Но ведь вы выиграли всего-навсего пятьдесят тысяч рублей ноль ноль копеек! Во всяком случае -- благодарю!

   Бендер учтиво снял шляпу. Персицкий учтиво снял шляпу. Бендер прелюбезно поклонился. Персицкий ответил любезнейшим поклоном. Бендер приветственно помахал рукой. И Персицкий, сидя у руля, сделал ручкой. Но Персицкий уехал в прекрасном автомобиле к сияющим далям, в обществе веселых друзей, а великий комбинатор остался на пыльной дороге с дураком-компаньоном.

   -- Видали вы этот блеск? -- спросил Остап Ипполита Матвеевича.

   -- Закавтопромторг или частное общество "Мотор"? -- деловито осведомился Воробьянинов, который за несколько дней пути отлично познакомился со всеми видами автотранспорта на дороге. -- Я хотел было подойти к ним потанцевать.

   -- Вы скоро совсем отупеете, мой бедный друг. Какой же это Закавтопромторг? Эти люди, слышите, Киса, вы-и-гра-ли пятьдесят тысяч рублей. Вы сами видите, Кисуля, как они веселы и сколько они накупили всякой механической дряни! Когда мы получим наши деньги -- мы истратим их гораздо рациональнее. Не правда ли?

   И друзья, мечтая о том, что они купят, когда станут богачами, вышли из Пассанаура. Ипполит Матвеевич живо воображал себе покупку новых носков и отъезд за границу. Мечты Остапа были обширнее. Его проекты были грандиозны. Не то заграждение Голубого Нила плотиной, не то открытие игорного особняка в Риге с филиалами во всех лимитрофах.

   На третий день, перед обедом, миновав скучные и пыльные места: Ананур, Душет и Цилканы, путники подошли к Мцхету -- древней столице Грузии. Здесь Кура поворачивала к Тифлису. Вечером путники миновали ЗАГЭС -- Земо-Авчальскую гидроэлектростанцию. Стекло, вода и электричество сверкали различными огнями. Все это отражалось и дрожало в быстро бегущей Куре.

   Здесь концессионеры свели дружбу с крестьянином, который привез их на арбе в Тифлис к одиннадцати часам вечера, в тот самый час, когда вечерняя свежесть вызывает на улицу истомившихся после душного дня жителей грузинской столицы.

   -- Городок неплох, -- сказал Остап, выйдя на проспект Шота Руставели, -- вы знаете, Киса...

   Вдруг Остап, не договорив, бросился за каким-то гражданином, шагов через десять настиг его и стал оживленно с ним беседовать. Потом быстро вернулся и ткнул Ипполита Матвеевича пальцем в бок.

   -- Знаете, кто это? -- шепнул он быстро. -- Это "Одесская бубличная артель -- "Московские баранки". Гражданин Кислярский. Идем к нему. Сейчас вы снова, как это ни парадоксально, гигант мысли и отец русской демократии. Не забывайте надувать щеки и шевелить усами. Ах, черт возьми! Какой случай! Фортуна! Если я его сейчас не вскрою на пятьсот рублей -- плюньте мне в глаза! Идем! Идем!

   Действительно, в некотором отдалении от концессионеров стоял молочно-голубой от страха Кислярский в чесучовом костюме и канотье.

   -- Вы, кажется, знакомы, -- сказал Остап шепотом, -- вот особа, приближенная к императору, гигант мысли и отец русской демократии. Не обращайте внимания на его костюм. Это для конспирации. Везите нас куда-нибудь немедленно. Нам нужно поговорить.

   Кислярский, приехавший на Кавказ, чтобы отдохнуть от старгородских потрясений, был совершенно подавлен. Мурлыча какую-то чепуху о застое в бараночно-бубличном деле, Кислярский посадил страшных знакомцев в экипаж с посеребренными спицами и подножкой и повез их к горе Давида. На вершину этой ресторанной горы поднялись по канатной железной дороге. Тифлис в тысячах огней медленно уползал в преисподнюю. Заговорщики подымались прямо к звездам.

   Ресторанные столы были расставлены прямо на траве. Глухо бубнил кавказский оркестр, и маленькая девочка, под счастливыми взглядами родителей, по собственному почину танцевала между столиками лезгинку.

   -- Прикажите чего-нибудь подать! -- втолковывал Бендер.

   По приказу опытного Кислярского было подано вино, зелень и соленый грузинский сыр.

   -- И поесть чего-нибудь, -- сказал Остап. -- Если бы вы знали, дорогой господин Кислярский, что нам пришлось перенести сегодня с Ипполитом Матвеевичем, вы бы подивились нашему мужеству.

   "Опять, -- с отчаянием подумал Кислярский. -- Опять начинаются мои мучения. И почему я не поехал в Крым? Я же ясно хотел ехать в Крым! И Генриетта советовала!"

   Но он безропотно заказал два шашлыка и повернул к Остапу свое услужливое лицо.

   -- Так вот, -- сказал Остап, оглядываясь по сторонам и понижая голос, -- в двух словах. За нами следили уже два месяца, и, вероятно, завтра на конспиративной квартире нас будет ждать засада. Придется отстреливаться.

   У Кислярского посеребрились щеки.

   -- Мы рады, -- продолжал Остап, -- встретить в этой тревожной обстановке преданного борца за родину.

   -- Гм... да! -- гордо процедил Ипполит Матвеевич, вспоминая, с каким голодным пылом он танцевал лезгинку невдалеке от Сиони.

   Он набивал рот сыром и зеленью. Он с удовольствием отрыгал винные пары, чтобы продлить наслаждение. Остап метнул на него сердитый взгляд, и Ипполит Матвеевич подавился зеленой луковкой.

   -- Да! -- шептал Остап. -- Мы надеемся с вашей помощью поразить врага. Я дам вам парабеллум.

   -- Не надо, -- твердо сказал Кислярский.

   В следующую минуту выяснилось, что председатель биржевого комитета не имеет возможности принять участие в завтрашней битве. Он очень сожалеет, но не может. Он незнаком с военным делом. Потому-то его и выбрали председателем биржевого комитета. Он в полном отчаянии, но для спасения жизни отца русской демократии (сам он старый октябрист) готов оказать возможную финансовую помощь.

   -- Вы верный друг отечества! -- торжественно сказал Остап, запивая пахучий шашлык сладеньким кипиани. -- Пятьсот рублей могут спасти отца русской демократии.

   -- Скажите, -- спросил Кислярский жалобно, -- а двести рублей не могут спасти гиганта мысли?

   Остап не выдержал и под столом восторженно пнул Ипполита Матвеевича ногой.

   -- Я думаю, -- сказал Ипполит Матвеевич, -- что торг здесь неуместен!

   Он сейчас же получил пинок в ляжку, что означало: "Браво, Киса, браво, что значит школа".

   Кислярский первый раз в жизни услышал голос гиганта мысли. Он так поразился этому обстоятельству, что немедленно передал Остапу пятьсот рублей. После этого он уплатил по счету и, оставив друзей за столиком, удалился по причине головной боли. Через полчаса он отправил жене в Старгород телеграмму: "Еду твоему совету Крым всякий случай готовь корзинку".

   Долгие лишения, которые испытал Остап Бендер, требовали немедленной компенсации. Поэтому в тот же вечер великий комбинатор напился на ресторанной горе до столбняка и чуть не выпал из вагона фуникулера на пути в гостиницу. На другой день он привел в исполнение давнишнюю свою мечту. Купил дивный серый в яблоках костюм. В этом костюме было жарко, но он все-таки ходил в нем, обливаясь потом. Воробьянинову в магазине готового платья Тифкооперации был куплен белый пикейный костюм и морская фуражка с золотым клеймом неизвестного яхт-клуба. В этом одеянии Ипполит Матвеевич походил на торгового адмирала-любителя. Стан его выпрямился. Походка сделалась твердой.

   -- Ах! -- говорил Бендер. -- Высокий класс! Если б я был женщиной, то делал бы такому мужественному красавцу, как вы, восемь процентов скидки с обычной цены. Ах! Ах! В таком виде мы можем вращаться! Вы умеете вращаться, Киса?

   -- Товарищ Бендер! -- твердил Воробьянинов. -- Как же будет со стулом? Нужно разузнать, что с театром!

   -- Хо-хо! -- возразил Остап, танцуя со стулом в большом мавританском номере гостиницы "Ориент". -- Не учите меня жить. Я теперь злой. У меня есть деньги. Но я великодушен. Даю вам двадцать рублей и три дня на разграбление города! Я -- как Суворов!.. Грабьте город, Киса! Веселитесь!

   И Остап, размахивая бедрами, запел в быстром темпе:

  

   Вечерний звон, вечерний звон,

   Как много дум наводит он.

  

   Друзья беспробудно пьянствовали целую неделю. Адмиральский костюм Воробьянинова покрылся разноцветными винными яблоками, а яблоки на костюме Остапа расплылись и слились в одно большое радужное яблоко.

   -- Здравствуйте! -- сказал на восьмое утро Остап, которому с похмелья пришло в голову почитать "Зарю Востока". -- Слушайте вы, пьянчуга, что пишут в газетах умные люди! Слушайте!

  

Театральная хроника

  

   Вчера, 3 сентября, закончив гастроли в Тифлисе, выехал на гастроли в Ялту Московский театр Колумба. Театр предполагает пробыть в Крыму до начала зимнего сезона в Москве.

  

   -- Ага! Я вам говорил! -- сказал Воробьянинов.

   -- Что вы мне говорили? -- окрысился Остап.

   Однако он был смущен. Эта оплошность была ему очень неприятна. Вместо того, чтобы закончить курс погони за сокровищами в Тифлисе, теперь приходилось еще перебрасываться на Крымский полуостров. Остап сразу взялся за дело. Были куплены билеты в Батум и заказаны места во втором классе парохода "Пестель", который отходил из Батума на Одессу 7 сентября в 23 часа по московскому времени.

   В ночь с десятого на одиннадцатое сентября, когда "Пестель", не заходя в Анапу из-за шторма, повернул в открытое море и взял курс прямо на Ялту, Ипполиту Матвеевичу, блевавшему весь день и только теперь заснувшему, приснился сон.

   Ему снилось, что он в адмиральском костюме стоял на балконе своего старгородского дома и знал, что стоящая внизу толпа ждет от него чего-то. Большой подъемный кран опустил к его ногам свинью в черных яблочках. Пришел дворник Тихон в пиджачном костюме и, ухватив свинью за задние ноги, сказал:

   -- Эх, туды его в качель! Разве "Нимфа" кисть дает!

   В руках Ипполита Матвеевича очутился кинжал. Им он ударил свинью в бок, и из большой широкой раны посыпались и заскакали по цементу бриллианты. Они прыгали и стучали все громче. И под конец их стук стал невыносим и страшен.

   Ипполит Матвеевич проснулся от удара волны об иллюминатор.

   К Ялте подошли в штилевую погоду, в изнуряющее солнечное утро. Оправившийся от морской болезни предводитель красовался на носу возле колокола, украшенного литой славянской вязью. Веселая Ялта выстроила вдоль берега свои крошечные лавочки и рестораны-поплавки. На пристани стояли экипажики с бархатными сиденьями под полотняными вырезными тентами, автомобили и автобусы "Крымкурсо" и товарищества "Крымский шофер". Кирпичные девушки вращали развернутые зонтики и махали платками.

   Друзья первыми сошли на раскаленную набережную. При виде концессионеров из толпы встречающих и любопытствующих вынырнул гражданин в чесучовом костюме и быстро зашагал к выходу из территории порта. Но было уже поздно. Охотничий глаз великого комбинатора быстро распознал чесучового гражданина.

   -- Подождите, Воробьянинов, -- крикнул Остап.

   И он бросился вперед так быстро, что настиг чесучового мужчину в десяти шагах от выхода. Остап моментально вернулся со ста рублями.

   -- Не дает больше. Впрочем, я не настаивал, а то ему не на что будет вернуться домой.

   И действительно, Кислярский в сей же час удрал на автомобиле в Севастополь, а оттуда третьим классом домой, в Старгород.

   Весь день концессионеры провели в гостинице, сидя голыми на полу и поминутно бегая в ванную под душ. Но вода лилась теплая, как скверный чай. От жары не было спасения. Казалось, что Ялта растает и стечет в море.

   К восьми часам вечера, проклиная все стулья на свете, компаньоны напялили горячие штиблеты и пошли в театр.

   Шла "Женитьба". Измученный жарой Степан, стоя на руках, чуть не падал. Агафья Тихоновна бежала по проволоке, держа взмокшими руками зонтик с надписью: "Я хочу Подколесина". В эту минуту, как и весь день, ей хотелось только одного -- холодной воды со льдом. Публике тоже хотелось пить. Поэтому, а может быть, и потому, что вид Степана, пожирающего горячую яичницу, вызывал отвращение, -- публике спектакль не понравился.

   Концессионеры были удовлетворены, потому что их стул, совместно с тремя новыми пышными полукреслами рококо, был на месте.

   Запрятавшись в одну из лож, друзья терпеливо выждали окончания неимоверно затянувшегося спектакля. Публика наконец разошлась, и актеры побежали прохлаждаться. В театре не осталось никого, кроме членов-пайщиков концессионного предприятия. Все живое выбежало на улицу под хлынувший наконец свежий дождь.

   -- За мной, Киса! -- скомандовал Остап. -- В случае чего мы -- не нашедшие выхода из театра провинциалы.

   Они пробрались за сцену и, чиркая спичками, но все же ударяясь о гидравлический пресс, обследовали всю сцену. Великий комбинатор побежал вверх по лестнице в бутафорскую.

   -- Идите сюда! -- крикнул он сверху.

   Воробьянинов, размахивая руками, помчался наверх.

   -- Видите? -- сказал Остап, разжигая спичку.

   Из мглы выступил угол гамбсовского стула и сектор зонтика с надписью: "хочу..."

   -- Вот! Вот наше будущее, настоящее и прошедшее! Зажигайте, Киса, спички, а я его вскрою.

   И Остап полез в карман за инструментами.

   -- Ну-с, -- сказал он, протягивая руку к стулу, -- еще одну спичку, предводитель.

   Вспыхнула спичка, и, странное дело, стул сам собой скакнул в сторону и вдруг, на глазах изумленных концессионеров, провалился сквозь пол.

   -- Мама! -- крикнул Ипполит Матвеевич, отлетая к стене, хотя не имел ни малейшего желания этого делать.

   Со звоном выскочили стекла, и зонтик с надписью "Я хочу Подколесина", подхваченный вихрем, вылетел в окно к морю. Остап лежал на полу, легко придавленный фанерными щитами.

   Было двенадцать часов и четырнадцать минут. Это был первый удар большого крымского землетрясения 1927 года. Удар в девять баллов, причинивший неисчислимые бедствия всему полуострову, вырвал сокровище из рук концессионеров.

   -- Товарищ Бендер! Что это такое? -- кричал Ипполит Матвеевич в ужасе.

   Остап был вне себя. Землетрясение, ставшее на его пути! Это был единственный случай в его богатой практике.

   -- Что это? -- вопил Воробьянинов.

   С улицы доносились крики, звон и топот.

   -- Это то, что нам нужно немедленно удирать на улицу, пока нас не завалило стеной. Скорей! Скорей! Дайте руку, шляпа!..

   И они ринулись к выходу. К их удивлению, у двери, ведущей со сцены в переулок, лежал на спине целый и невредимый гамбсовский стул. Издав собачий визг, Ипполит Матвеевич вцепился в него мертвой хваткой.

   -- Давайте плоскогубцы! -- крикнул он Остапу.

   -- Идиот вы паршивый! -- застонал Остап. -- Сейчас потолок обвалится, а он тут с ума сходит! Скорее на воздух.

   -- Плоскогубцы! -- ревел обезумевший Ипполит Матвеевич.

   -- Ну вас к черту! Пропадайте здесь с вашим стулом! А мне моя жизнь дорога как память!

   С этими словами Остап кинулся к двери. Ипполит Матвеевич залаял и, подхватив стул, побежал за Остапом. Как только они очутились на середине переулка, земля тошно зашаталась под ногами, с крыши театра повалилась черепица, и на том месте, которое концессионеры только что покинули, уже лежали останки гидравлического пресса.

   -- Ну, теперь давайте стул! -- хладнокровно сказал Бендер. -- Вам, я вижу, уже надоело его держать.

   -- Не дам! -- взвизгнул Ипполит Матвеевич.

   -- Это что такое? Бунт на корабле? Отдайте стул! Слышите?

   -- Это мой стул! -- заклекотал Воробьянинов, перекрывая стон, плач и треск, несшиеся отовсюду.

   -- В таком случае получайте гонорар, старая калоша!

   И Остап ударил Воробьянинова медной ладонью по шее.

   В эту же минуту по переулку промчался пожарный обоз с факелами, и при их трепетном свете Ипполит Матвеевич увидел на лице Бендера такое страшное выражение, что мгновенно покорился и отдал стул.

   -- Ну, теперь хорошо, -- сказал Остап, переводя дыхание, -- бунт подавлен. А сейчас возьмите стул и несите его за мной. Вы отвечаете мне за целость вещи. Если даже будет удар в пятьдесят баллов, стул должен быть сохранен. Поняли?

   -- Понял.

   Всю ночь концессионеры блуждали вместе с паническими толпами, не решаясь, как и все, войти в покинутые дома, ожидая новых ударов.

   На рассвете, когда страх немного уменьшился, Остап выбрал местечко, поблизости которого не было ни стен, которые могли бы обвалиться, ни людей, которые могли бы помешать, и приступил к вскрытию стула. Результаты вскрытия поразили обоих концессионеров. В стуле ничего не было. Ипполит Матвеевич, не выдержавший всех потрясений ночи и утра, засмеялся крысиным смешком. Непосредственно вслед за этим раздался третий удар, земля разверзлась и поглотила пощаженный первым толчком землетрясения и развороченный людьми гамбсовский стул, цветочки которого улыбались взошедшему в облачной пыли солнцу.

   Ипполит Матвеевич стал на четвереньки и, оборотив помятое лицо к мутно-багровому солнечному диску, завыл. Слушая его, великий комбинатор свалился в обморок. Когда он очнулся, то увидел рядом с собой заросший лиловой щетиной подбородок Воробьянинова. Ипполит Матвеевич тоже был без сознания.

   -- В конце концов, -- сказал Остап голосом выздоравливающего тифозного, -- теперь у нас осталось сто шансов из ста. Последний стул (при слове "стул" Ипполит Матвеевич очнулся) исчез в товарном дворе Октябрьского вокзала, но отнюдь не провалился сквозь землю. В чем дело? Заседание продолжается!

   Где-то с грохотом падали кирпичи. Протяжно кричала пароходная сирена. Простоволосая женщина в нижней юбке бежала посреди улицы.

Глава XLIII. Сокровище

   В дождливый день конца октября Ипполит Матвеевич без пиджака, в лунном жилете, осыпанном мелкой серебряной звездой, хлопотал в комнате Иванопуло. Ипполит Матвеевич работал на подоконнике, потому что стола в комнате до сих пор не было. Великий комбинатор получил большой заказ по художественной части -- на изготовление адресных табличек для жилтовариществ. Исполнение табличек по трафарету Остап возложил на Воробьянинова, а сам целый почти месяц, со времени приезда в Москву, кружил в районе Октябрьского вокзала, с непостижимой страстью выискивая следы последнего, безусловно таящего в себе бриллианты мадам Петуховой, стула.

   Наморщив лоб, Ипполит Матвеевич трафаретил железные досочки. За полгода бриллиантовой скачки он растерял все свои привычки. Просыпаясь по утрам, не пел он уже своих бонжуров и гутморгенов, далеко в прошлом остался морозный с жилкой стакан, из которого пивал он молоко, будучи делопроизводителем загса уездного города N. И баронские сапоги с квадратными носами и низкими подборами, брошенные во время погони за театром Колумба, гнили где-то на Тифлисской свалке. По ночам Ипполиту Матвеевичу виделись горные хребты, украшенные дикими транспарантами, летал перед его глазами Изнуренков, подрагивая коричневыми ляжками, переворачивались лодки, тонули люди, падал с неба кирпич и разверзшаяся земля пускала в глаза серный дым.

   Остап, пребывавший ежедневно с Ипполитом Матвеевичем, не замечал в нем никакой перемены. Между тем Ипполит Матвеевич переменился необыкновенно. Если бы он пришел сейчас в свой родной загс, его, пожалуй, приняли бы за просителя и на приветствие ответили бы довольно небрежно. И походка у Ипполита Матвеевича была уже не та, и выражение глаз сделалось дикое, и ус торчал уже не параллельно земной поверхности, а почти перпендикулярно, как у пожилого кота.

   Изменился Ипполит Матвеевич и внутренне. В характере появились не свойственные ему раньше черты решительности и жестокости. Три эпизода постепенно воспитали в нем эти новые чувства. Чудесное спасение от тяжких кулаков васюкинских любителей. Первый дебют по части нищенства у пятигорского "Цветника". И, наконец, землетрясение, после которого Ипполит Матвеевич несколько повредился и затаил к своему компаньону тайную ненависть.

   В последнее время Ипполит Матвеевич был одержим сильнейшими подозрениями. Он боялся, что Остап вскроет стул сам и, забрав сокровище, уедет, бросив его на произвол судьбы. Высказывать свои подозрения он не смел, зная тяжелую руку Остапа и непреклонный его характер. Ежедневно, сидя у окна за трафаретом и подчищая старой зазубренной бритвой высохшие буквы, Ипполит Матвеевич томился. Каждый день он опасался, что Остап больше не придет и он, бывший предводитель дворянства, умрет голодной смертью под мокрым московским забором.

   Но Остап приходил каждый вечер, хотя радостных вестей не приносил. Энергия и веселость его были неисчерпаемы. Надежда ни на одну минуту не покидала его.

   В коридоре раздался топот ног, кто-то грохнулся о несгораемый шкаф, и фанерная дверь распахнулась с легкостью страницы, перевернутой ветром. На пороге стоял великий комбинатор. Он был весь залит водой, щеки его горели, как яблочки. Он тяжело дышал.

   -- Ипполит Матвеевич! -- закричал он. -- Слушайте, Ипполит Матвеевич!

   Воробьянинов удивился. Никогда еще технический директор не называл его по имени и отчеству. И вдруг он понял.

   -- Есть? -- выдохнул он.

   -- В том-то и дело, что есть. Ах, Киса, черт вас раздери!

   -- Не кричите, все слышно.

   -- Верно, верно, могут услышать, -- зашептал Остап быстро, -- есть, Киса, есть, и, если хотите, я могу продемонстрировать его сейчас же... Он в клубе железнодорожников. Новом клубе... Вчера было открытие... Как я нашел? Чепуха? Необыкновенно трудная вещь! Гениальная комбинация! Блестящая комбинация, блестяще проведенная до конца! Античное приключение!.. Одним словом, высокий класс!..

   Не ожидая, пока Ипполит Матвеевич напялит пиджак, Остап выбежал в коридор. Воробьянинов присоединился к нему на лестнице. Оба, взволнованно забрасывая друг друга вопросами, мчались по мокрым улицам на Каланчевскую площадь. Они не сообразили даже, что можно сесть в трамвай.

   -- Вы одеты, как сапожник! -- радостно болтал Остап. -- Кто так ходит, Киса? Вам необходимы крахмальное белье, шелковые носочки и, конечно, цилиндр. В вашем лице есть что-то благородное!.. Скажите, вы в самом деле были предводителем дворянства?..

   Остап стал суетлив. Раньше за ним этого не водилось. На радостях, что сокровище, может быть, еще сегодня ночью перейдет в их руки, Остап позволял себе глупые и веселые выходки, толкал Ипполита Матвеевича, подскакивал к девушкам из Ермаковки и сулил им золотые горы.

   Показав предводителю стул, который стоял в комнате шахматного кружка и имел самый обычный "гамбсовский вид", хотя и таил в себе несметные ценности, -- Остап потащил Воробьянинова в коридор. Здесь не было ни души. Остап подошел к еще не замазанному на зиму окну и выдернул из гнезд задвижки обеих рам.

   -- Через это окошечко, -- сказал он, -- мы легко и нежно попадем в клуб в любой час сегодняшней ночи. Запомните, Киса, третье окно от парадного подъезда.

   Друзья долго еще бродили по клубу под видом представителей УОНО и не могли надивиться прекрасным залам и комнатам. Клуб был не велик, но построен ладно. Концессионеры несколько раз заходили в шахматную комнату и с видимым интересом следили за развитием нескольких шахматных партий.

   -- Если бы я играл в Васюках, -- сказал Остап, -- сидя на таком стуле, я бы не проиграл ни одной партии. Энтузиазм не позволил бы. Однако пойдем, старичок, у меня двадцать пять рублей подкожных. Мы должны выпить пива и отдохнуть перед ночным визитом. Вас не шокирует пиво, предводитель? Не беда! Завтра вы будете лакать шампанское в неограниченном количестве.

   Идя из пивной на Сивцев Вражек, Бендер страшно веселился и задирал прохожих. Он обнимал слегка захмелевшего Ипполита Матвеевича за плечи и говорил ему с нежностью:

   -- Вы чрезвычайно симпатичный старичок, Киса, но больше десяти процентов я вам не дам. Ей-богу, не дам. Ну зачем вам, зачем вам столько денег?..

   -- Как зачем? Как зачем? -- кипятился Ипполит Матвеевич.

   Остап чистосердечно смеялся и приникал щекой к мокрому рукаву своего друга по концессии.

   -- Ну что вы купите, Киса? Ну что? Ведь у вас нет никакой фантазии. Ей-богу, пятнадцати тысяч вам за глаза хватит... Вы же скоро умрете, вы же старенький. Вам же деньги вообще не нужны... Знаете, Киса, я, кажется, ничего вам не дам. Это баловство. А возьму я вас, Кисуля, к себе в секретари. А? Сорок рублей в месяц. Харчи мои. Четыре выходных дня... А? Спецодежда там, чаевые, соцстрах... А? Доходит до вас это предложение?..

   Ипполит Матвеевич вырвал руку и быстро ушел вперед. Шутки эти доводили его до исступления.

   Остап нагнал Воробьянинова у входа в розовый особнячок.

   -- Вы в самом деле на меня обиделись? -- спросил Остап. -- Я ведь пошутил. Свои три процента вы получите. Ей-богу, вам трех процентов достаточно, Киса.

   Ипполит Матвеевич угрюмо вошел в комнату.

   -- А, Киса, -- резвился Остап, -- соглашайтесь на три процента. Ей-богу, соглашайтесь. Другой бы согласился. Комнаты вам покупать не надо, благо Иванопуло уехал в Тверь на целый год. А то все-таки ко мне поступайте, в камердинеры... Теплое местечко. Обеспеченная старость! Чаевые! А?..

   Увидев, что Ипполита Матвеевича ничем не растормошишь, Остап сладко зевнул, вытянулся к самому потолку, наполнив воздухом широкую грудную клетку, и сказал:

   -- Ну, друже, готовьте карманы. В клуб мы пойдем перед рассветом. Это наилучшее время. Сторожа спят и видят сладкие сны, за что их часто увольняют без выходного пособия. А пока, дорогуша, советую вам отдохнуть.

   Остап улегся на трех стульях, собранных в разных частях Москвы, и, засыпая, проговорил:

   -- А то камердинером!.. Приличное жалованье... Харчи... Чаевые... Ну, ну, пошутил... Заседание продолжается! Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

   Это были последние слова великого комбинатора. Он заснул беспечным сном, глубоким, освежающим и не отягощенным сновидениями.

   Ипполит Матвеевич вышел на улицу. Он был полон отчаяния и злобы. Луна прыгала по облачным кочкам. Мокрые решетки особняков жирно блестели. Газовые фонари, окруженные веночками водяной пыли, тревожно светились. Из пивной "Орел" вытолкнули пьяного. Пьяный заорал. Ипполит Матвеевич поморщился и твердо пошел назад. У него было одно желание -- поскорее все кончить.

   Он вошел в комнату, строго посмотрел на спящего Остапа, протер пенсне и взял с подоконника бритву. На ее зазубринках видны были высохшие чешуйки масляной краски. Он положил бритву в карман, еще раз прошел мимо Остапа, не глядя на него, но слыша его дыхание, и очутился в коридоре. Здесь было тихо и сонно. Как видно, все уже улеглись. В полной тьме коридора Ипполит Матвеевич вдруг улыбнулся наиязвительнейшим образом и почувствовал, что на его лбу задвигалась кожа. Чтобы проверить это новое ощущение, он снова улыбнулся. Он вспомнил вдруг, что в гимназии ученик Пыхтеев-Какуев умел шевелить ушами. Ипполит Матвеевич дошел до лестницы и внимательно прислушался. На лестнице никого не было. С улицы донеслось цоканье копыт извозчичьей лошади, нарочито громкое и отчетливое, как будто бы считали на счетах. Предводитель кошачьим шагом вернулся в комнату, вынул из висящего на стуле пиджака Остапа двадцать рублей и плоскогубцы, надел на себя грязную адмиральскую фуражку и снова прислушался. Остап спал тихо, не сопя. Его носоглотка и легкие работали идеально, исправно вдыхали и выдыхали воздух. Здоровенная рука свесилась к самому полу. Ипполит Матвеевич, ощущая секундные удары височного пульса, неторопливо подтянул правый рукав выше локтя, обмотал обнажившуюся руку вафельным полотенцем, отошел к двери, вынул из кармана бритву и, примерившись глазами к комнатным расстояниям, повернул выключатель. Свет погас, но комната оказалась слегка освещенной голубоватым аквариумным светом уличного фонаря.

   -- Тем лучше, -- прошептал Ипполит Матвеевич.

   Он приблизился к изголовью и, далеко отставив руку с бритвой, изо всей силы косо всадил все лезвие сразу в горло Остапа. Сейчас же выдернул бритву и отскочил к стене. Великий комбинатор издал звук, какой производит кухонная раковина, всасывающая остатки воды. Ипполиту Матвеевичу удалось не запачкаться в крови, которая полилась, как из лопнувшего пожарного шланга. Воробьянинов, вытирая пиджаком каменную стену, прокрался к голубой двери и на секунду снова посмотрел на Остапа. Тело его два раза выгнулось и завалилось к спинкам стульев. Уличный свет поплыл по большой черной луже, образовавшейся на полу.

   "Что это за лужа? -- подумал Ипполит Матвеевич. -- Да, да, кровь... Товарищ Бендер скончался".

   Воробьянинов размотал слегка измазанное полотенце, бросил его, потом осторожно положил бритву на пол и удалился, тихо прикрыв дверь.

   Великий комбинатор умер на пороге счастья, которое он себе вообразил.

   Очутившись на улице, Ипполит Матвеевич насупился и, бормоча: "Бриллианты все мои, а вовсе не шесть процентов", -- пошел на Каланчевскую площадь.

   У третьего окна от парадного подъезда железнодорожного клуба Ипполит Матвеевич остановился. Зеркальные окна нового здания жемчужно серели в свете подступавшего утра. В сыром воздухе звучали глуховатые голоса маневровых паровозов. Ипполит Матвеевич ловко вскарабкался на карниз, толкнул раму и бесшумно прыгнул в коридор.

   Легко ориентируясь в серых предрассветных залах клуба, Ипполит Матвеевич проник в шахматный кабинет и, зацепив головой висевший на стенке портрет Эммануила Ласкера, подошел к стулу. Он не спешил. Спешить ему было некуда. За ним никто не гнался. Гроссмейстер О. Бендер спал вечным сном в розовом особняке на Сивцевом Вражке.

   Ипполит Матвеевич сел на пол, обхватил стул жилистыми своими ногами и с хладнокровием дантиста стал выдергивать из стула медные гвоздики, не пропуская ни одного. На шестьдесят втором гвозде работа его кончилась. Английский ситец и рогожа свободно лежали на обивке стула. Стоило только поднять их, чтобы увидеть футляры, футлярчики и ящички, наполненные драгоценными камнями.

   "Сейчас же на автомобиль, -- подумал Ипполит Матвеевич, обучавшийся житейской мудрости в школе великого комбинатора, -- на вокзал и на польскую границу. За какой-нибудь камешек меня переправят на ту сторону, а там..."

   И, желая поскорее увидеть, что будет "там", Ипполит Матвеевич сдернул со стула ситец и рогожку. Глазам его открылись пружины, прекрасные английские пружины, и набивка, замечательная набивка, довоенного качества, какой теперь нигде не найдешь. Но больше ничего в стуле не содержалось. Ипполит Матвеевич машинально разворошил пальцем обивку и целых полчаса просидел, не выпуская стула из цепких ног и тупо повторяя:

   -- Почему же здесь ничего нет? Этого не может быть! Этого не может быть!

   Было уже почти светло, когда Воробьянинов, бросив все как было в шахматном кабинете, забыв там плоскогубцы и фуражку с золотым клеймом несуществующего яхт-клуба, никем не замеченный, тяжело и устало вылез через окно на улицу.

   -- Этого не может быть! -- повторил он, отойдя от клуба на квартал. -- Этого не может быть!

   И он вернулся назад к клубу и стал разгуливать вдоль его больших окон, шевеля губами:

   -- Этого не может быть! Этого не может быть! Этого не может быть!

   Изредка он вскрикивал, хватался за мокрую от утреннего тумана голову. Вспоминая все события ночи, он тряс седыми космами. Бриллиантовое возбуждение оказалось слишком сильным средством. Он одряхлел в пять минут.

   -- Ходют тут, ходют всякие, -- услышал Воробьянинов над своим ухом.

   Он увидел сторожа в брезентовой спецодежде и в холодных сапогах. Сторож был очень стар, румян и, как видно, добр.

   -- Ходют и ходют, -- общительно говорил старик, которому надоело ночное одиночество, -- и вы тоже, товарищ, интересуетесь. И верно. Клуб у нас, можно сказать, необыкновенный.

   Ипполит Матвеевич страдальчески смотрел на румяного старика.

   -- Да, -- сказал старик, -- необыкновенный этот клуб. Другого такого нигде нету.

   -- А что же в нем такого необыкновенного? -- спросил Ипполит Матвеевич, собираясь с мыслями.

   Старичок радостно посмотрел на Воробьянинова. Видно, рассказ о необыкновенном клубе нравился ему самому, и он любил его повторять.

   -- Ну и вот, -- начал старик, -- я тут в сторожах хожу десятый год, а такого случая не было. Ты слушай, солдатик. Ну и вот, был здесь постоянно клуб, известно какой, первого участка службы тяги, я его и сторожил. Негодящий был клуб... Топили его, топили и -- ничего не могли сделать. А товарищ Красильников ко мне подступает: "Куда, мол, дрова у тебя идут?" А я их разве что ем, эти дрова? Бился товарищ Красильников с клубом -- там сырость, тут холод, духовому кружку помещения нету, и в театр играть одно мучение -- господа артисты мерзли. Пять лет кредита просили на новый клуб, да не знаю, что там выходило. Дорпрофсож кредита не утверждал. Только весною купил товарищ Красильников стул для сцены, стул хороший, мягкий...

   Ипполит Матвеевич, налегая всем корпусом на сторожа, слушал. Он был в полуобмороке. А старик, заливаясь радостным смехом, рассказал, как он однажды взгромоздился на этот стул, чтобы вывинтить электрическую лампочку, да и покатился.

   -- С этого стула я соскользнул, обшивка на нем порвалась. И смотрю, из-под обшивки стеклушки сыплются и бусы белые на ниточке.

   -- Бусы, -- проговорил Ипполит Матвеевич.

   -- Бусы, -- визгнул старик восхищенно, -- и смотрю, солдатик, дальше, а там коробочки разные. Я эти коробочки даже и не трогал. А пошел прямо к товарищу Красильникову и доложил. Так и комиссии потом докладывал. Не трогал я этих коробочек и не трогал. И хорошо, солдатик, сделал, потому что там драгоценность найдена была, запрятанная буржуазией...

   -- Где же драгоценности? -- закричал предводитель.

   -- Где, где, -- передразнил старик, -- тут, солдатик, соображение надо иметь. Вот они!

   -- Где? Где?

   -- Да вот они! -- закричал румяный старик, радуясь произведенному эффекту. -- Вот они! Очки протри! Клуб на них построили, солдатик! Видишь? Вот он, клуб! Паровое отопление, шахматы с часами, буфет, театр, в галошах не пускают!..

   Ипполит Матвеевич оледенел и, не двигаясь с места, водил глазами по карнизам.

   Так вот оно где, сокровище мадам Петуховой. Вот оно, все тут, все сто пятьдесят тысяч рублей ноль ноль копеек, как любил говорить убитый Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер.

   Бриллианты превратились в сплошные фасадные стекла и железобетонные перекрытия, прохладные гимнастические залы были сделаны из жемчуга. Алмазная диадема превратилась в театральный зал с вертящейся сценой, рубиновые подвески разрослись в целые люстры, золотые змеиные браслетки с изумрудами обернулись прекрасной библиотекой, а фермуар перевоплотился в детские ясли, планерную мастерскую, шахматный клуб и биллиардную.

   Сокровище осталось, оно было сохранено и даже увеличилось. Его можно было потрогать руками, но его нельзя было унести. Оно перешло на службу другим людям.

   Ипполит Матвеевич потрогал руками гранитную облицовку. Холод камня передался в самое его сердце. И он закричал. Крик его, бешеный, страстный и дикий, -- крик простреленной навылет волчицы, -- вылетел на середину площади, метнулся под мост и, отталкиваемый отовсюду звуками просыпающегося большого города, стал глохнуть и в минуту зачах.

   Великолепное осеннее утро скатилось с мокрых крыш на улицы Москвы. Город двинулся в будничный свой поход.

  

Конец

  

1927--1928 гг.

Москва

Дополнительно

Ильф Илья Арнольдович

Петров Евгений Петрович

Цитаты из романа Двенадцать стульев, И, Ильфа и Е. Петрова

"Золотой телёнок" (1931 г.)

Обсуждение

@Энциклопедия dslov.ru