Не все пьяницы суть сапожники, но все сапожники — пьяницы

Цитата из воспоминаний «Хлыновск» (1930 г.) русского художника Петрова-Водкина Кузьмы Сергеевича (1878 – 1939) (Глава третья. ЛИНИИ СХОДЯТСЯ). Художник пишет о том, как его отец стал сапожником:

"В России существовало поверье: не все пьяницы суть сапожники, но все сапожники — пьяницы. Акундин, сапожный мастер, был пьяницей в широком, затяжном смысле этого слова.

   Варка вара, крученье дратвы со вставлением в нее свиного волоса; дальше мочка и растяжка товара; потом шов голенища; все эти первоначальные дисциплины прерывались бесчисленными антрактами для беганья к "Ерманихе" за шкаликами. И когда оказавшийся смышленым ученик дошел до кройки подъема и до заканчивания целого сапога, он уже не уступал и по шкаличной части своему учителю. Плохо кончил Акундин, сапожный мастер. Надо сказать, отец всегда относился с почтением и с благодарностью к своему учителю и нет-нет да принесет, бывало, об Акундине весточку, а весточки становились все хуже: "мерещиться стало Акундину", "в больнице от пьянства лежал Акундин". Однажды отец вернулся с базара бледный, взволнованный, прямо с места события; Акундин зарезал в куски жену свою кроильным ножом, исполосовал самого себя и в страшных муках умер, побежденный водкой. С этого дня отец навсегда перестал пить. Что касается ремесла, ученик его честно воспринял от учителя формулу: прочность сапога - залог его долговечности. Деревенские заказчики были без ума от работы отца. Им он главным образом изготовлял "холодные калоши" - это чрезвычайно портативный вид обуви, главным образом для грязного времени. Удобство их надевания: стоят такие калоши, воткнул в них с налету мужик или баба ноги и пошел. Размер их также большой роли не играл: в больших калошах мог и ребенок передвинуться через мокредь, если, конечно, у него хватало силенки вытянуть их из грязи.

— Обувка неизносная, можно сказать, — говорили деревенские. — А прочности такой, что брось их о камень — так зазвенят от прочности.

   Этим качеством был вправе гордиться мой милый мастер. Кожу он умел выбрать: до упокоя души хватит, - как определял он ее сам, поглаживая и охорашивая черный, как смола, товар, прежде чем приступить к работе.

   Из-за этой же прочности происходили иногда и недоразумения, конечно, только с городскими заказчиками. Городской от сапожника также прочности сапог просит, но, кроме этого, чтобы и легкость была, и форс, особенно бабы-молодухи, те, можно сказать, птичьего молока от башмаков требовали. Придет, бывало, такая - и ну щебетать с надрывчиками:

   - Батюшка, Сергей Федорыч, да ведь не поднять их с ногой-то, от полу не оторвать - такая тягость.

   - А тебе из бумаги бы их склеить, - урезонивал заказчицу отец. - Поди базарную купи обувку - кардонку тебе положат заместо стельки. Я бы тебе тоже легости напустил, да в глаза-то тебе как после смотреть?

   Второе, чем отличался отец, это точностью меры. Иногда мать со стороны скажет:

   - Да ты, Сережа, на мозоль прибавил бы мерку, видел, нога-то какая у мужчины...

   Отец не сдавался: точность меры для него была закон.

   - Раз мозоль есть, так срезай ее, не по мозоли мне сапог уродовать, его же засмеют, да и мне стыд будет, если я ему по мозолям выкройку сделаю.

   Так же отец резонил и заказчика.

   - Да оно, конечно, - печально соглашался заказчик, - что говорить, фасон что и следует, но жмут больно очень. Иной раз, не поверишь, за сердце ущемит, такой жом...

   - Ну, об этом, милый человек, беспокоиться не изволь, - добродушно отвечает отец, - разносится. Заметь, чем больше он ногу жмет, тем больше ему нога сопротивление оказывает, - как же не разносишь против людского упора никакая кожа но устоит...

   Успокоенный заказчик уходил, незаметно похрамывая перед пстречкыми, восхищавшимися блеском сапог и их форсом.

   Но что прочность и что блеск по сравнению с сознательным применением к сапогу "форса", которое вправе было считаться изобретением отца и которое сделало его популярным на окраине мастером - он стал создателем этой моды.

   Форс или скрып, образующийся в сапоге от трения стелек о подметки и возникающий случайно, конечно, ничего особенного не представляет, иногда это просто несчастье, от которого невозможно вылечить сапоги, - бывает ужасный скрып. Это хлыновцы поняли после того, когда услышали организованный скрып бодровских парней-форсунов, обутых моим отцом: идет, бывало, молодчик с другой окраины и тоже со скрыпом, а сапоги его и скрыпят; "ду-рак, ду-рак" - тут и мальчишки и взрослые подымут форсуна на потеху, тот то на траву переметнется, то в пыль самую залезет, чтоб "дурака" этого в сапогах заглушить...

   Отец подошел к производству форса как к звуковой выразительности, его сапоги звучали как по камертону.

   - Эх, поют сапожки-то - сердце радуют... Девки от форсу млеют, - говорили знатоки. Скоро весь город был охвачен этой модой.

   Свои "форсы" отец узнавал в любой толпе. Бывало, возвращаемся ночью. Во тьме, на другой стороне улицы, слышно, скрыпят сапоги.

   - Василий Рожков идет, - сообщает мне отец. Потом прислушается: - Сдал сапог, - правая нога сдала - слышишь, ноту не доводит. Не иначе, вовнутрь стаптывает... - И потом уверенно кричит в темноту: - Василию Дементьевичу почтение нижайшее...

   Люблю до сих пор обстановку и запах сапожничанья. Кожи, вар, лак - бодрящие меня запахи. И отца вспоминаю по ним, с его открытой улыбкой, добродушным юмором и рассеянностью.

   Сидит он за верстаком с сапогом, зажатым в колени. Голосом от октавы до фальцета поет:

   Жила-была красавица,

   Разбойника дочь.

   Она была смуглявая,

   Как черная ночь... ".

😎 Дополнительно

"Хлыновск" (1930 г., Петров-Водкин К. С.)

Цитаты Петрова-Водкина К. С.

Петров-Водкин Кузьма Сергеевич

Книги Петрова-Водкина К.С.

Цитаты: